После 20 декабря 1894. Москва
Получив уведомление о запрещении рукописи «В защиту знания и дела» и о задержании этой рукописи в комитете, я охотно принимаю запрещение, но не могу не считать конфискации рукописи наказанием незаслуженным и безмерным. В оправдание свое могу привести следующие соображения. Записка «В защиту знания и дела» назначалась не для продажи; издать ее предполагалось в самом ограниченном количестве (экземпляров), не более как в 50 экземпл<ярах>. Вся «Записка» есть вопрос, и только вопрос, а не решение, вопрос, с которым предполагалось обратиться к людям (и весьма немногим) убеждений определенных, зрелых, в том числе к самому автору «He-делания». Следовательно, пропаганды быть здесь не могло. Такой опыт можно было бы сделать и не прибегая к печати. Представляя же рукопись в Комитет, желательно было только знать, позволительно ли сделать такой опыт? На решение комитета о недозволительности его я не жалуюсь, о снятии запрещения не прошу. Нравственный долг с моей стороны исполнен: вера в некоторую пользу, которую могла принести «Записка», была, очень м<ожет> б<ыть>, моим заблуждением, ошибкою, но не преступлением.
Не совершив, таким образом, преступления, я подвергся тяжелому наказанию в виде конфискации дорогой для меня собственности, т. е. удержанию не на время, а навсегда рукописи, произведения многолетнего труда. Статья 58 Ценз<урного> Уст<ава>, очевидно, относится к сочинениям преступного содержания58 статья «Устава о цензуре и печати» гласила: «Всякая рукопись, запрещаемая цензурою, удерживается при делах Комитета, а представившему ее выдается свидетельство: "что оная не дозволена к напечатанию на основании такой-то статьи Устава Цензурного". Но когда автор или издатель, не убедясь сим решением, будет настоятельно требовать, чтобы его книга или статья была пропущена, то оная препровождается в Главное Управление по делам печати на окончательное рассмотрение, вместе с объяснениями как Комитета, так и недовольного решением» («Свод законов Российской империи». Т. 14. СПб., 1890, с. 9 (2-я пагинация))., а потому Цензурный Комитет может, не нарушая закона, а снисходя лишь к благонамеренности, хотя неискусно и неясно выраженной, возвратить рукопись по принадлежностиОт исправления отказываюсь, потому уже, что исправлять, не зная, в чем заключаются неправильности, нельзя. Не смею просить о сообщении мне мотива запрещения, если же оно <сообщение> не против закона, то приму с благодарностью2.. И даже готов дать подписку, что и впредь эту рукопись ни в один из Комитетов представлять не буду, твердо веруя, что если есть в рукописи что-либо нужное, то оно выйдет на свет, несмотря ни на какие запрещения, путями, которые ведомы одному Господу.
Прося Вашего снисхождения, осмеливаюсь сказать, что рукопись так мне дорога, что Ваш отказ вынудит меня обратиться к милосердию Монарха. В заключение не могу не выразить глубокого изумления на бесполезную жестокость: не приобретая ничего, Вы лишаете человека самого драгоценного его достояния! Простите грубое слово, вызванное превеликим горем, б<ыть> м<ожет>, Вам непонятным. Не теряю, впрочем, надежды, что, м<ожет> б<ыть>, <вслед> за прошением, мне придется принести Вам благодарение за возвращение рукописиВ конечном итоге, в результате хлопот и ходатайств В. А. Кожевникова, рукопись работы «В защиту дела и знания...» была получена из цензурного комитета..