49. Н. П. Петерсону. 22 марта

22 марта 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

За присылку трех листовИз содержания письма следует, что Н. П. Петерсон переписывал в это время III часть «Записки» и эти три листа относились к начальным страницам текста; подзаголовок им ниже дает сам Федоров: «Что такое история для неученых?» (в окончательном тексте см.: Т. I наст. изд., с. 138 и след.). приношу Вам мою глубочайшую благодарность. Небольшую поправку к 1‑му листу Вы найдете на следующей странице. Эта поправка может, мне кажется, заменить и самое заглавие. Теперешнее же заглавие нужно перенести к концу этой статьи: там оно будет понятнее. Если же нужно заглавие, то можно поставить вопрос: «Чем должна быть История для неученых?» Или «Что такое История для неученых? (и для ученых)». В конце 1‑го листа вместо «в лице Христа» нужно сказать: «во имя Христа объединяются все живущие для об<щего дела воскрешения»>Эту фразу в окончательном тексте см.: там же, с. 144.. «Крейцерова соната» не была напечатана и, кажется, и не будет напечатанаПовесть «Крейцерова соната», законченную осенью 1889 г. и сразу получившую широкое хождение в литографических списках, Л. Н. Толстой намеревался напечатать в сборнике памяти С. А. Юрьева, редактора журнала «Русское обозрение», но цензура ее не пропустила. Затем С. А. Толстая включила повесть в состав тринадцатого тома «Сочинений Л. Н. Толстого» (М, 1890), однако том, набранный без цензурного разрешения, был арестован. Лишь после поездки С. А. Толстой в Петербург и ее беседы с императором Александром III было получено разрешение на печатание «Крейцеровой сонаты», но только в собраниях сочинений.. Читал я эту повесть в рукописи. Постараюсь достать для Вас, если будет можно. «Смысл жизни»Речь идет о романе швейцарско-французского писателя Эдуарда Рода (Е. Rod. Le sens de la vie. Paris, 1889). Русский перевод романа вышел лишь в 1894 г. в издательстве «Посредник»: Э. Род. Вопросы жизни. М., 1894.
Внимание Н. П. Петерсона роман «Смысл жизни» должен был привлечь целым рядом своих тем и идей. Роман, написанный под влиянием религиозно-нравственной проблематики Достоевского и Толстого (см. письмо Л. Н. Толстого к Э. Роду от 22 февраля 1889 — Толстой. 64, 229-231), строится в форме исповеди-дневника героя, который не имеет веры, мучится своим безверием, но не находит в современной действительности идеала целостного и абсолютного. Он особенно резко и болезненно ощущает тщету человеческого существования перед лицом неизбежной смерти. Сознает несовершенство природы человека: пишет о своем сердце, в котором с высокими и чистыми чувствами соседствуют порывы «мутные и грязные»; сетует на то, что мечта о любви к ближнему, «апостольстве» и жертве наталкивается на упорное сопротивление его натуры («от своей природы не убежишь»); страдает от неумолимого «все течет, все изменяется»: «Мне хотелось бы держать в руках все струны, которые когда-либо звучали в моем сердце, от самых резких и до самых сладкозвучных, как держит в своих руках виртуоз всю клавиатуру. А вместо того, я сознаю, что теку, как вода реки, как песок песочных часов, я сознаю, что назавтра не узнаю сам себя, как не узнал сегодня себя вчерашнего и... увы!., я стражду от этой порывистой изменчивости нашей природы, которая не допускает нас оставаться самими собою даже на краткий срок нашей недолговечной жизни!..» (Э. Род. Вопросы жизни, с. 37). От стучащих «пеплом Клааса» вечных вопросов, от муки безверия герой пытается найти успокоение в семейной жизни. Сначала — в идиллии вдвоем («между нами установилось то беспрерывное взаимное проникновение, которое делает из двух существ одно единое целое»), потом, после рождения дочери, в идиллии втроем: «...пусть Бог спокойно почиет на небесах, а люди пожирают друг друга на земле, а я с двумя этими дорогими существами, которые составляют для меня все, убегу куда-нибудь далеко-далеко, на какой-нибудь южный остров, где климат мягок и где мы состаримся вдали от тревог и забот в маленьком беленьком домике с садом под развесистыми пальмами» (там же, с. 17, 166). Но и здесь образ подстерегающей ежечасно смерти вторгается в размышления героя и рушит, как карточный домик, все его мечты и надежды. Романтическое бегство от скрежещущего мира цивилизации на лоно девственной природы предстает еще одной иллюзией, — не спасает оно ни от страданий, ни от неизбежного и неумолимого конца. В конце романа герой, пришедший в храм, наконец обретает веру, вознося хвалу Творцу и за страдание, и «за то, что, может быть, эта страшная жизнь, которую Ты даровал нам, есть все-таки еще наслаждение по сравнению с небытием» (там же, с. 178). Но в такой «осанне» чувствуется некая фальшь: слишком раскалено пройденное героем «горнило сомнений»; и финальное его обращение не отменяет и не утишает того глубокого трагизма несовершенной, смертной жизни, что запечатлен на страницах дневника.
Среди высказываний героя, которые могли привлечь внимание Н. П. Петерсона, — рассуждение, помещенное в начале романа и затрагивающее проблему: что выше, искусство, творящее совершенные, но мертвые вещи, или человеческая жизнь? Герой возвращается с супругой из путешествия по Италии и записывает: «Какая утомительная вещь человеческий гений! Он истощил все силы на то, чтобы населить эти монастыри, разукрасить эти капеллы и наполнить эти галереи, в которых хранятся остатки трех цивилизаций, и все-таки после двух месяцев, прожитых среди этих чудес, поневоле сознаешь, что даже наивеличайшее из останков цивилизации в сущности не стоит самой скромной мысли, гнездящейся в нашей собственной голове, или самого мимолетного чувства, способного заставить сильнее забиться наше собственное сердце. Да, все эти статуи, фрески, картины, как бы бессмертны они ни были, в сущности все-таки мертвы. Они прекрасны, неподражаемы, единственны в своем роде, — и все-таки они утомляют, утомляют до того, что является желание бежать от них с сознанием, что есть на свете вещи лучше восторга перед ними» (там же, с. 7). не был переведен, сколько мне известно. Можно ли будет купить в оригинале, не знаю. Больше всего меня порадовало в Вашем письме известие, сообщенное Вами, о решении Сенатом «Городского дела» в Вашу пользу, т. е. в пользу города, а также и улучшение Ваших отношений с Логвин<овым>См. письмо 47 и примеч. 1 к нему., который, как видно из Вашего письма, благополучно возвратился на родину, что меня тоже радует. Еще раз благодарю Вас за посылку.

Искрен<не> любящ<ий> и глубоко уважающий Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

22 марта

1890

1Из содержания письма следует, что Н. П. Петерсон переписывал в это время III часть «Записки» и эти три листа относились к начальным страницам текста; подзаголовок им ниже дает сам Федоров: «Что такое история для неученых?» (в окончательном тексте см.: Т. I наст. изд., с. 138 и след.).

2Эту фразу в окончательном тексте см.: там же, с. 144.

3Повесть «Крейцерова соната», законченную осенью 1889 г. и сразу получившую широкое хождение в литографических списках, Л. Н. Толстой намеревался напечатать в сборнике памяти С. А. Юрьева, редактора журнала «Русское обозрение», но цензура ее не пропустила. Затем С. А. Толстая включила повесть в состав тринадцатого тома «Сочинений Л. Н. Толстого» (М, 1890), однако том, набранный без цензурного разрешения, был арестован. Лишь после поездки С. А. Толстой в Петербург и ее беседы с императором Александром III было получено разрешение на печатание «Крейцеровой сонаты», но только в собраниях сочинений.

4Речь идет о романе швейцарско-французского писателя Эдуарда Рода (Е. Rod. Le sens de la vie. Paris, 1889). Русский перевод романа вышел лишь в 1894 г. в издательстве «Посредник»: Э. Род. Вопросы жизни. М., 1894.
Внимание Н. П. Петерсона роман «Смысл жизни» должен был привлечь целым рядом своих тем и идей. Роман, написанный под влиянием религиозно-нравственной проблематики Достоевского и Толстого (см. письмо Л. Н. Толстого к Э. Роду от 22 февраля 1889 — Толстой. 64, 229-231), строится в форме исповеди-дневника героя, который не имеет веры, мучится своим безверием, но не находит в современной действительности идеала целостного и абсолютного. Он особенно резко и болезненно ощущает тщету человеческого существования перед лицом неизбежной смерти. Сознает несовершенство природы человека: пишет о своем сердце, в котором с высокими и чистыми чувствами соседствуют порывы «мутные и грязные»; сетует на то, что мечта о любви к ближнему, «апостольстве» и жертве наталкивается на упорное сопротивление его натуры («от своей природы не убежишь»); страдает от неумолимого «все течет, все изменяется»: «Мне хотелось бы держать в руках все струны, которые когда-либо звучали в моем сердце, от самых резких и до самых сладкозвучных, как держит в своих руках виртуоз всю клавиатуру. А вместо того, я сознаю, что теку, как вода реки, как песок песочных часов, я сознаю, что назавтра не узнаю сам себя, как не узнал сегодня себя вчерашнего и... увы!., я стражду от этой порывистой изменчивости нашей природы, которая не допускает нас оставаться самими собою даже на краткий срок нашей недолговечной жизни!..» (Э. Род. Вопросы жизни, с. 37). От стучащих «пеплом Клааса» вечных вопросов, от муки безверия герой пытается найти успокоение в семейной жизни. Сначала — в идиллии вдвоем («между нами установилось то беспрерывное взаимное проникновение, которое делает из двух существ одно единое целое»), потом, после рождения дочери, в идиллии втроем: «...пусть Бог спокойно почиет на небесах, а люди пожирают друг друга на земле, а я с двумя этими дорогими существами, которые составляют для меня все, убегу куда-нибудь далеко-далеко, на какой-нибудь южный остров, где климат мягок и где мы состаримся вдали от тревог и забот в маленьком беленьком домике с садом под развесистыми пальмами» (там же, с. 17, 166). Но и здесь образ подстерегающей ежечасно смерти вторгается в размышления героя и рушит, как карточный домик, все его мечты и надежды. Романтическое бегство от скрежещущего мира цивилизации на лоно девственной природы предстает еще одной иллюзией, — не спасает оно ни от страданий, ни от неизбежного и неумолимого конца. В конце романа герой, пришедший в храм, наконец обретает веру, вознося хвалу Творцу и за страдание, и «за то, что, может быть, эта страшная жизнь, которую Ты даровал нам, есть все-таки еще наслаждение по сравнению с небытием» (там же, с. 178). Но в такой «осанне» чувствуется некая фальшь: слишком раскалено пройденное героем «горнило сомнений»; и финальное его обращение не отменяет и не утишает того глубокого трагизма несовершенной, смертной жизни, что запечатлен на страницах дневника.
Среди высказываний героя, которые могли привлечь внимание Н. П. Петерсона, — рассуждение, помещенное в начале романа и затрагивающее проблему: что выше, искусство, творящее совершенные, но мертвые вещи, или человеческая жизнь? Герой возвращается с супругой из путешествия по Италии и записывает: «Какая утомительная вещь человеческий гений! Он истощил все силы на то, чтобы населить эти монастыри, разукрасить эти капеллы и наполнить эти галереи, в которых хранятся остатки трех цивилизаций, и все-таки после двух месяцев, прожитых среди этих чудес, поневоле сознаешь, что даже наивеличайшее из останков цивилизации в сущности не стоит самой скромной мысли, гнездящейся в нашей собственной голове, или самого мимолетного чувства, способного заставить сильнее забиться наше собственное сердце. Да, все эти статуи, фрески, картины, как бы бессмертны они ни были, в сущности все-таки мертвы. Они прекрасны, неподражаемы, единственны в своем роде, — и все-таки они утомляют, утомляют до того, что является желание бежать от них с сознанием, что есть на свете вещи лучше восторга перед ними» (там же, с. 7).

5См. письмо 47 и примеч. 1 к нему.