После 8 мая 1902.
Черновое
Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович
Меня чрезвычайно удивляет, почему это самое демократическое ученье, которое заменяет бессмертие, по праву рождения будто бы принадлежащее человеку, бессмертием, приобретаемым трудом, трудом неэгоистическим, трудом общим, совокупным, братским, трудом не для самого себя, а для родителей, предков, тех самых, которых народ своими причитаниями старается вызвать из могил, работою над прахом, тленом, вместо чистенького труда над своею душею, над мыслями, вместо исключительной заботы о спасении своей души, почему это учение, никогда не отделяющее себя от других, желающее трудиться для всех и со всеми, т. е. со всеми живущими для всех умершихПусть нам укажут дело, <другое, кроме воскрешения,> которое было бы безусловно всеобщим и в то же время для каждого самым близким, родным., признается самими аристократами, не молодыми, а старыми, гордостью, и особенно философами и учеными. Эти последние уже самоотверженно готовы пожертвовать своею будущею жизнию, в которую они, конечно, не верят, для блага потомства.
Правда, и это учение — хотя оно есть не что иное, как замена средства лишь мифического действительным, или даже не замена, а присоединение к мифическому, или мистическому, действительного, — может быть представлено в таком виде, что даже и мужикам покажется гордостью, вроде того обращения к мужику: «Вози навоз, не ленись, а там хоть и Богу не молись». С самого изобретения огнестрельного оружия в деревнях, конечно, в очень немногих, по причине бедности, крестьяне стреляли из пушек в тучи, в видах спасения полей от града. Мужики не видели в этом ничего оскорбительного для Божества, а архиепископ харьковскийАрхиепископ принадлежал к протестантскому типу. усмотрел в этом действии оскорбление, заклинал профессоров Хар<ьковского> университета не употреблять такого средства для спасения от голодаСм. примеч. 2 к I части «Записки» — Т. I наст. изд., с. 2., хотя профессора вообще, как и сам архиепископ, не считают голод бедствием для себя.
Можно или даже должно спросить, чтó естественнее и нравственнее, превращение ли села в город, оставление земли, замена земледелия мануфактурною промышленностью, приготовлением искусственных тканей, или же замена искусства обращения праха отцов, предков в пищу, в одежду, в средства жизни потомков святым делом превращения этого праха (с помощью и по воле Бога этих отцов, которые для Него никогда не были мертвы) в тело и кровь их, чтобы они стали живы и для нас. Это было бы превращением земледелия во внехрамовую Евхаристию или Пасху, на прахе отцов совершаемую в союзе со всеми живущими, распространяя священнодействие на внеземные, небесные пространства и на преисподняя земли.
Кратко: чтó естественнее и нравственнее, превращение ли земледелия в искусственную промышленность, или же превращение его, землед<елия>, в воскрешение?См. примеч. 4 к письму 129.
При обращении села в город есть ли какие-либо задатки устранения нищеты и скудости, тогда как, несомненно, бедности не мо<жет> б<ыть> при обращении искусственного земледелия в естественное, священное.
К вопросу о возвращении в село, вопросу не новому, присоединяются мотивы высшей нравственности.
Город, в котором господство от 3‑го сословия переходит к 4‑му, к сословию наибольшего секуляризма и утилитаризма, которое наименьший труд и наибольшее наслаждение считает высшим благом, такой город превратит два учреждения терпимости в храмы нетерпимости, так что к вытесненным из города кладбищам присоединятся вытесненные из него Храмы, Музеи, школы, высшие и низшие, кроме ремесленных, с общим ремеслом — грамотностью, вероятно, стенографическою; тогда Храм, Университет и Музей, освободившись от ига города, объединившись на кладбище, став в прямое, непосредственное отношение к земле и небу, к силе оживляющей и умерщвляющей, самое земледелие превратят в Воскрешение. Пахание обратится во вскрытие пластов земли, прах ряда поколений в себе заключающих, силою землетрясений, силою, обращенною в правильное движение, работу воскрешения совершающее.
Город, вытеснивший все, кроме кабаков как источников искусства, по Ницше, и бардаков, храм Похоти, творящей мир (мир как воля)Федоров сознательно карикатурно, огрубленно высказывает мысль, более тонко развивавшуюся им в других работах. См. примеч. 167 к «Статьям философского и эстетического содержания» — Т. II наст. изд., с. 465., отрезвится и, как блудный сын, возвратится к земле, к праху отцов.
Поговорить о Кронштадтских ревиваляхВ начале мая 1902 г., по случаю посещения России президентом Франции Э. Лубэ, в Кронштадт в третий раз прибыла французская эскадра. Как визит президента, так и приход эскадры должны были стать очередным свидетельством нерушимости франко-русского союза. Печать восторженно приветствовала это событие, знаменовавшее «дружбу, кооперацию, взаимное сотрудничество» двух народов «на стезе добра, правды, справедливости и благосостояния», «на поле общей Божьей работы» («Новое время», 7(20) мая 1902, № 9400). Подробно описывалось торжественное прибытие эскадры, всеобщее воодушевление, ликование и восторг, охватившие встречающих на море (их было множество, и для них были организованы специальные пароходы) и принимающих на суше. «Солнце уже приветливо светит с небосклона, как бы приветствуя вступление французов в Кронштадтские воды. Приветствует их горячо и русский народ всех классов и сословий. "Vive la France!", сливаясь с криками "Vive la Russie!", оглашают малый рейд, куда вступает уже эскадра», — писал один из очевидцев. «Я не буду подробно описывать тех восторгов, которые в буквальном смысле слова потрясли наш пароход в момент самой встречи, — добавлял другой. — Так и казалось, что слышишь одну грудь и одно горло. Махали шапками, платками, флагами, кричали на разные лады и все... Старый патер в белой рясе благословлял приезжающих... Несколько человек пело какой-то религиозный гимн... Женщины вовсе потеряли голову и чуть не бросались в воду... Человек с кислой физиономией, жавшийся раньше к корме, махал теперь у борта шапкой и кричал во все легкие и не замечал, как на него наваливалась сзади так же все позабывшая и тоже кричащая толпа...» («Новое время», 8 мая 1902, № 9401). Салюты, приветственные крики, братание. Тысячи и тысячи народа... А затем — серия торжественных встреч в Петербурге. И снова ликование, и пение гимнов двух стран, и крики «Vive la France!» «Народ скопляется главным образом на Невском и на Английской набережной, где стоят "Cassiai" и две французские миноноски; отсюда прямо подхватывают съезжающих на берег матросов и каждый приезд служит предлогом для самых восторженных оваций» («Новое время», 9 мая 1902, № 9402).
Оценивая настроения тысяч людей, находившихся в те дни (7—10 мая) в особом состоянии воодушевления и подъема, радостного ликования и нетерпения (эти чувства поистине били через край, вовлекали в свой водоворот все новых и новых лиц и зачастую выходили уже из границ нормы), один из корреспондентов «Нового времени» вспомнил о теории толпы, об особых психических законах, действующих внутри стихийно образующихся людских скоплений: «...с этого момента начинаешь уже плохо владеть собой и сознаешь это, сопротивляешься и вместе с тем чувствуешь, как всякая личная инициатива уходит из-под ног, и незаметно для самого себя начинаешь сливаться в один громадный организм, имя которому толпа. Да, влияние толпы в эти моменты всемогущее! С известного момента вдруг перестаешь смотреть своими собственными глазами и начинаешь смотреть какими-то общими громадными глазами, глазами событий, чувствуешь одной душой, кричишь одной грудью... [...] уходишь как-то из самого себя и делаешься дробью, над которой во всем берет верх целое» («Новое время», 8 мая 1902, № 9401).
Н. Ф. Федоров, регулярно читавший «Новое время», не мог пройти мимо данных корреспонденции. Возможно, именно они и навели его на мысль сравнить происходившее в Кронштадте с американскими «религиозными подъемами», ревивалями (см. преамбулу и примеч. 78 к «Отечествоведению» — Т. III наст. изд., с. 577, 603)..