Ноябрь — начало декабря 1895. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Владимир Александрович.

Горячо написанное, по Вашему очень удачному или счастливомуНо это счастие и удача есть не дар, а произведение долгого, предшествующего труда мысли. выражению, Стихотворение в прозе Сер<гея> Петр<овича> Бар<тенева>Текст этого стихотворения в письме С. П. Бартенева к Н. Ф. Федорову см. в Т. IV наст. изд., с. 636. Ответное письмо Н. Ф. Федорова С. П. Бартеневу с разбором стихотворения см. в наст. томе., по моему мнению, относится к будущему веку. Оно предвещает появление пророкаВ стихотворении С. П. Бартенева есть строка, относящаяся к самому Федорову: «Пророк Духа животворящего зовет к делу всеобщему» (см. примеч. 34 к разделу «Приложения» «Письма Н. Ф. Федорову разных лиц»)., как и Ваше стихотворениеРечь идет о стихотворении В. А. Кожевникова «Призыв». Начальные его строки, также относящиеся к Федорову: «Брат, проснись! Зарею ясной // Засиял Восток: // К жизни вечной речью страстной // Нас зовет пророк» (первоначальный вариант: «Брат, проснись! Зарей багровой // Засиял Восток: // К жизни вечной, к жизни новой // Дня зовет пророк»). Н. Ф. Федоров, отрицательно относившийся ко всяческому превознесению его личности, ниже стремится дать свое толкование слову «пророк», употребленному в обоих стихотворениях, представить его как «слово собирательное», а призыв к общему делу — как плод коллективного, соборного труда не только его самого с учениками, но «и многих других, которые, сами не подозревая, участвовали в нем!»
Своего рода откликом Н. Ф. Федорова на стихотворения С. П. Бартенева и В. А. Кожевникова, помимо письма к С. П. Бартеневу и фрагмента «Набат к светским и духовным...» (Т. IV наст. изд., с. 202-203), можно считать заметку «Конец сиротства; безграничное родство», представляющую собой стихотворение в прозе (Т. II наст. изд., с. 202-203)., потому что глубокому убеждению свойственно желанное принять за осуществленное и будущее представлять как настоящее. Но для настоящего времени громкое провозглашение преждевременно, ибо все, что от начала является с шумом и громом, бывает обыкновенно недолговечно. Наш век, не имеющий упования жизни будущей, заменил воскрешение существованием лишь в мысли потомков, т. е. Славою, вечною памятью. Но сознавая призрачность такого существования, наш век придумал творить себе поминовения при жизни. Юбилеи, при жизни творимые, поминки, над живущими еще совершаемые, суть проявления глубочайшей безнадежности. — Юбилеи же по смерти должны быть переходом от восстановления в мысли к воскрешению на деле по мере превращения смертоносной природы действием сыновнего знания и любви в живоносную природу, силу, волю. Ценно же не восстановление, а только воскрешение.

Ваш «Призыв» я никому не читал, даже Н. П. Петерсону упомянул об немВ письме от 27 октября 1895 (№ 109)., но самого стихотворения не сообщал, хотя оно у меня имеется в двух экземплярах. Желательно, чтобы и стихотворение в прозе или в стихах не получило преждевременного распространения, т. е. пока не явится учение о воскрешении как необходимое следствие эволюционизма и коллективизма, господствующих в мысли нашего века, как переход от пессимистического настроения к вере, которая, по прекрасному синодальному переводу 1‑го стиха 11‑й главы Посл<ания> к Евреям, есть осуществление ожидаемого, т. е. вера, в деле выражаемаяПроф<ессор> Казан<ской> Дух<овной> Акад<емии> находит синод<альный> перевод странным и требует замены его своим личным измышлением, отделяющим веру от дела, как протестанты. По его переводу, Вера есть опора (ипостась) имущих упование, вещей освещение невидимых5.

И во мне вышесказанная господствующая мысль века совершает переход к воскрешению; но то, что Вы и другие называют моим трудом, есть вовсе не мой <труд>, а также и Ваш и многих других, которые, сами не подозревая, участвовали в нем! И в Вашем стихотворении «Призыв» «Пророк» есть слово собирательное. Лучше же всего, посоветуйте Сер<гею> Пет<ровичу> вычеркнуть слово пророк, пока его стихотворение в прозе не приняло стихотворной формы. И я со своей стороны напишу ему, если Вы сообщите мне его адрес. Это слово лишает меня возможности прочитать и Ваше, и его стихотворения другим и даже <заставляет> желать им возможно меньшего распространения.

Продолжаю читать Вашего немецкого пророка, надеясь, что все, что он говорит метафорически, сбудется в действительностиРечь идет о Якобе Михаэле Рейнхольде Ленце (1751—1792) — немецком писателе, одном из драматургов и теоретиков течения «Буря и натиск». В. А. Кожевников занимался «штюрмерством», в том числе и взглядами Я. Ленца, в связи с работой над книгой «Философия чувства и веры в ее отношении к рационализму XVIII в. и к критической философии» (см. в печатном издании: с. 255-271, 662-685). По всей видимости, он познакомил Н. Ф. Федорова с сочинением Я. Ленца «Заметки о театре»: «Anmerkungen über Theater» (1774), а также с книгой И. Г. Штёбера «Рёдерер из Страсбурга и его друзья» (I. G. Stöber. Röderer von Strassburg und seine Freunde, Colmar, 1874), в которой были приведены тексты двух рефератов, написанных Я. Ленцем для чтения в кружке Зальцмана в начале 1870‑х гг.: «Versuch über das erste Prinzipium der Moral» («Опыт исследования первого принципа морали») и «Über Entwurf eines Briefes an einer Freund der auf Akademien Theologie studiert» («Набросок письма к другу, изучающему богословие в академии»). Размышляя о природе человека, Ленц приходил к выводу о том, что «стремление к непрерывному совершенствованию», к противостоянию «вековечным и неизбежным законам» «земного существования» является коренным ее свойством. Основные принципы человеческой нравственности — «стремление к совершенству» и «стремление к блаженству», причем усилие совершенствования становится залогом достижения блаженства. По убеждению Ленца, человеку, существу самостоятельному и свободно действующему, свойственно «врожденное стремление идти по стопам того бесконечно свободного существа, которое проявляет себя в мире. Подражать ему, повторять в малом его творение, доставляет нам блаженство, возвышает наше существование, возвышает нас самих в собственных глазах» (М. Н. Розанов. Поэт периода «бурных стремлений» Якоб Ленц, его жизнь и произведения. М., 1901, с. 175-176). В творчестве человек приближается к Богу, обретает сверхприродную, божественную способность, созерцая природу, обнять ее сразу и целиком, «одним взглядом проникнуть в глубочайшую сущность всех существ, одним чувством воспринять все блаженство, разлитое в природе» (цит. по: М. Н. Розанов. Указ. соч., с. 176).
Представления Я. Ленца о назначении человека и смысле творчества прочитывались Н. Ф. Федоровым на фоне его собственных антропологических и эстетических идей, философ переосмыслял их, наполняя активно-христианским содержанием: так, если, по Ленцу, способностью к всеохватности видения и понимания, к уподоблению Творцу в акте творчества обладают лишь избранные, гении (они «соль земли, они — светочи, они смело шагают за границы обыкновенной человеческой природы. Человек обыкновенный должен прибегать к цепи умозаключений для познания и понимания всего окружающего. Гений же, подобно ангелам и духам, проникает в сущность вещей посредством пристального созерцания их» (цит. по: М. Н. Розанов. Указ. соч., с. 177)), то для Федорова такой способности достигает весь объединенный человеческий род, вставший на путь всеобщего дела.. Прежде я хотел Ваши 4‑е эпиграфа заменить двумя, потом тремя, теперь же я думаю все метафоры о воскрешении обратить в эпиграфы; напр<имер>, Ленц говорит: «Назначение поэта, художника (коллективно весь человеч<еский> род) в пределах возможного <быть проявлением> одной творческой способности Бога-Творца»Федоров цитирует «Заметки о театре» Я. Ленца (см. примеч. 6). Выражение в скобках «коллективно весь человеческий род» принадлежит ему самому.. Создавать человек не может, а может: воссоздавать то, что Бог создал, а человек разрушил, умертвил.