Заметки к работе «Вопрос о братстве, или родстве...»

С незапамятных времен, с тех пор, как род человеческий стал себя помнить, его постоянно занимал вопрос о небратстве, в виде раздоров, вражды и т. п., приводящей к смерти и вытеснению всеобщему, как будто род человеческий и создан был для устранения смертоносного небратства, как будто братство составляет самое глубокое требование его природы, чувствительной к болям раздора, составляет отличительную черту его от пресмыкающихся, к земле лишь обращенных существ, способных лишь ощущать свою боль и не чувствовать этой боли в других и совершенно не способных судить о причинах небратства. Попыткам же устранения небратства и восстановления братства История потеряла счет, — попыткам, при которых не обращалось внимания на причины, производящие разъединение, небратство. Все религии, все секты так или иначе стремились разрешить этот вопрос. В последнее время явилась еще и наука, но она стремится к познанию причин вообще, а не причин небратства. Также постоянно и одновременно с попытками восстановления братства, хотя и независимо от них, производилось собирание всего писанного, всех произведений ума человеческого, и вообще всех останков прошедшего, вытесненного, не имеющих никакой, по-видимому, реальной ценности, т. е. созидались библиотеки и музеи. В этом лишь собирании и могла сказаться любовь к прошедшему, к отцам, чрез которых мы и братья.

Эти два стремления, одно к восстановлению братства, а другое к собиранию останков прошедшего, отеческого, возникшие независимо одно от другого, по-видимому не имеющие ничего общего между собою, совершенно чуждые одно другому, — очевидно предназначены одно для другого; ибо собрание всех произведений ума и останков прошедшего и собрание всех пишущих и мыслящих было бы учреждением бесцельным, если бы не поставило своею целью, своею задачею разрешения вопроса о небратстве, т. е. восстановления братства; Знание же было бы отвлеченным и бесплодным, если бы оно занималось лишь вопросом «почему сущее существует», — а не вопросом о том, почему живущее умирает, почему одно, т. е. последующее младшее, вытесняет другое (т. е. предыдущее старшее, каким бы прогрессом это вытеснение не прикрывалось), почему отцы наши умерли и мы стали не братья?!..

Итак, объединение всех живущих (сынов) в деле воскрешения умерших (отцов), чрез которое мы становимся братьями, и есть та задача, для которой нужно и собрание всего произведенного умом человеческим, и собрание всех мыслящих и пишущих, собрание для приготовления младшего поколения к исполнению этого дела; т. е. Музей есть вместе с тем и школа, согласная и даже неотделимая от храма. Повсеместное же распространение Школ-музеев с храмами и есть средство собирания, братотворения.

***

Второе введение к Слову о деле⁸⁰Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 103. «Вторым введением» и — ниже — «первым введением» Федоров называет соответственно вторую и первую части «Вопроса о братстве...». См. также письмо Н. П. Петерсона к В. А. Кожевникову (январь 1905 г.): «Вместе с этим письмом посылаю Вам то, что, по моему мнению, должно быть напечатано за Супраморализмом, — первую часть "Вопроса о братстве (т. е. о родстве), о причинах небратского, неродственного, т. е. немирного, состояния мира, и о средствах к восстановлению родства". Посылаемое Вам называлось обыкновенно первым предисловием, за ним следует второе предисловие, которое печатается и, я надеюсь, будет напечатано и отправлено к Вам в конце праздников» (ОР РГБ, ф. 657, к. 10, ед. хр. 29, л. 70). В других случаях первым предисловием называлась также статья «Проект соединения церквей». (всех сынов человеческих, имеющему предметом всех отцов) обращается к ученым светским^*В самом названии «светских ученых» открываются их недостатки, т. е., с одной стороны, отделение от «духовных», а с другой — от «неученых». Отделение от духовных дает цель мирскую, временную (комфорт). Отделение от неученых обусловливает отделение знания от дела., своим и заграничным, указывая им на их недостаток, состоящий в отрицании ими духовного, разумного, чувствующего в мире и во всей природе, в самом человеке, и потому в отделении от сословия духовного, но отрицании, конечно, лишь словесном^*Первое введение, обращаясь к ученым духовного сана, находит в них тот же недостаток, общий с светскими учеными, — в непризнавании человека орудием общего единого дела, Божьего дела, Богодейства, а только Богословия, и потому духовное сословие заслуживает также упрека в отделении от светского сословия; соединение, примирение этих двух сословий возможно лишь в деле Божием.Если «дело» не будет предшествовать «молитве» или молитва не станет просьбою об общем деле (каковая молитва есть «Отче Наш», т. е. молитва о Царствии Божием, о господстве Воли Божией), то не человек станет орудием воли Божией, а молитва станет выражением желания обратить Бога в орудие воли или прихоти человеческой.. Указывая этот недостаток, введение предлагает и средство заменить словесное отрицание деловым аргументом, положительным, т. е. делом общим, которое может дать положительный ответ (обращая слепую силу в управляемую разумом), но отвергнуть, дать отрицательный результат не может.

Отрицая божественное управление в мире, теургию без мистицизма, без всякой мистики, признавая господство слепой силы, они (ученые светские) забывают, что это господство объясняется бездействием разумной силы, бездействием человеческого рода в совокупности. Главным же виновником этого бездействия нужно признать ученое сословие, которое, отделившись от духовного, теургического сословия, отделившись от народа, знание обратило в созерцание, мышление, наблюдение или в кабинетное дело, или опыт, тогда как следовало объединить все народы в труде познания слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть, и, делаясь орудием Божественной воли^*что было бы согласно с просьбою в конце всякого рода прошения «предать себя, друг друга и всю жизнь Христу Богу», т. е. сделать весь род человеческий орудием Его воли., превращать эту самую слепую силу в управляемую разумом, смертоносную в живоносную. Отделение ученого светского сословия от духовного и от народа есть лишь выражение несовершеннолетия рода человеческого. Совершеннолетие или объединение в труде познания совершается чрез присоединение или воссоединение со школами-храмами, посвященными Пресвятой Троице (как образцу [единодушия и согласия]).

***

Второе введение обращается к ученым светским⁸¹Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 31., своим и заграничным по вопросу о повсеместном учреждении Школ-Музеев, — коих дело заключается не в хранении и изучении лишь останков протекшего и отжившего, и не в наблюдении только текущего, настоящего, но и в направлении этого текущего (регуляции природы) для восстановления и оживления протекшего, — и воссоединении их (Музеев) с школами-храмами, собирающими и научающими всех во имя и по образу Триединого Бога для внехрамового осуществления общего дела всех сынов как одного сына. Введение указывает на ислам как на внешнего врага России, с которым она борется почти 1000 лет, и умалчивает о нем как о внутреннем враге^*Ильминский82 справедливо замечает, что «образование действует разлагающим образом на национальные и религиозные убеждения только нас, русских, тогда как для татарской интеллигенции в Оренбургском, Уфимском крае и в Крыму оно является силою».. Оно не говорит также, что Магометанство вольному страданию и смерти Христа противопоставляет бегство Магомета, делая из него величайшее событие, эру. Не сказано во введении, что Ислам противоположен и Ветхому завету, ибо начинает не с утверждения «Аз есмь Господь Бог», а с отрицания «Нет Бога, кроме Бога...»⁸³«Аллах — нет божества, кроме Него, живого, сущего» (Коран, Сура 2: 256 (255)). Бегство Магомета — см. примеч. 117 к «Собору» — Т. I наст. изд., с. 503.. Не приписывая ничего положительного Богу из опасения очеловечения Его (антропоморфизма), оно (Магометанство) делается бесчеловечным, считая защиту веры словом и делом, т. е. полемику и войну, высшею добродетелью.

Нынешняя наука, подчиняясь городскому торгово-промышленному духу, купцам и фабрикантам, трудясь для комфорта и роскоши, т. е. для богатства, с одной стороны, и для защиты его — с другой, т. е. для войны, она, нынешняя наука, оказывается гораздо более магометанскою, чем христианскою. Чистая же наука, как равнодушная к бедствиям человеческим, равнодушная и к добру, и к злу, — не христианская и не магометанская, но все-таки ближе к последнему, чем к первому, т. е. к деизму и гуманизму в смысле не снисхождения лишь чувственным животным потребностям, а признания их благами жизни.

Записка от неученых к ученым осуждает выделение их в особое сословие, которое сделало мышление своим делом, а потому оказалось совсем не понимающим дела. Известное Контовское учение видит теологическое там, где очевидно теургическое, т. е. дело, а не слово, не Богословское, а Богодейственное, хотя и не действительное, а в метафорическом видит метафизическое, т. е. не замечает замены дела словом. Не признавая дела совокупного^*Правящего физическим, а следовательно, высшим (мета) физическим. Метафизическое — еще неполная секуляризация, неполное отрицание духовного. Позитивизм ставит человека ниже физического, подчиняет его слепой силе, отрицает не только в природе духовное, но и в самом человеке, делает его машиною. Позитивизм собственно признает два периода: 1. признание духа в природе и 2. отрицание духа в человеке. Метафизическое есть лишь переходное. Если же было [1 слово неразб.] доказательство, то теургическое должно стать теоантропоургическим, теоантропофизическим., т. е. не становясь причиною, вернее орудием, дающим направление текущему, само делается мимолетным явлением, ничего прочного, существенного в себе не заключающим, и утешается предсказанием исчезновения, смерти, ибо относится созерцательно, пассивно к течению, к ходу, считая его фатальным.

Кантовское учение видит в Боге идеал для созерцания, притом еще для людей не в их совокупности, а в отдельности, ограничивая область деятельности частными, общественными только делами, а не единым общим делом, которое совсем не признается. Но Бог есть Идеал для сословия только мыслящего и не знающего дела общего и единого, т. е. сословия, которое и Бога считает лишь мыслию, и себя призванным лишь к мысли, к мышлению, тогда как те, которые считают себя призванными к делу, т. е. считают себя орудиями Божественного дела, и Бога признают деятелем, творцом и искупителем, создателем и воссоздателем.

Нам представляется на выбор: быть ли орудиями слепой силы природы, орудиями взаимного истребления и орудиями опустошения и истощения природы или же орудиями Бога, орудиями воссоздания. Признать факт истребления, признать себя орудием истребления и отказаться от осуществления святого, Божьего дела, восстановления истребленного — значит стать позитивным, положительным человеком.

***

Переход от Истории как факта, или от раскаяния в том, что мы делали и делаем, к Истории как проекту, или к тому, что должны делать»⁸⁴Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 98..

Общее заглавие записки должно быть вопросом об Общем Деле, т. е. проектом Истории, обращенным к людям мысли, к ученым духовного сана и военного дела, т. е. так называемого средневекового миросозерцания, и к ученым светского, гражданского, т. е. к людям нового мировоззрения, гуманистического, языческого, саморазрушающегося, ибо Новая История есть История падения и распадения. Указание на «Дело» есть ответ на вопрос о средстве восстановления родства, возникающий из сознания этих причин упадка родства. История как факт и состоит из сознания этих причин, а История как проект есть указание на средство. История как факт заключает в себе два направления: духовное (средневековое) и светское (нововековое)^*т. е. бритое, молодящееся или скрывающее под омолаживанием старение, под возрождением вырождение.. Первое видит в упадке родства зло, а последнее в замене родственного юридическим, гражданским, в эмансипации сынов и дочерей видит благо, т. е. свободу, которая и есть собственно рознь. Для восстановления единства (в братски-отеческом деле и всеобщеобязательном воспитании и в братски-сыновнем, в защите жизни, которая выражается в обязательной воинской повинности) необходимо обратиться и к людям нового мировоззрения, причем нужно не забывать, что первое, средневековое, хотя оно было военное, рыцарское, а вместе и духовное, но оно иначе относилось к усовершенствованию оружия, чем новое, по преимуществу гражданское. То, что новое считает прогрессом, то средневековое считало злом, налагало проклятие на употреблявших усовершенствованное оружие. Так восприняло оно и порох.

Записка, имеющая целью объединение (следствие сокрушения о раздоре), обращается к человеческому роду в его розни, выраженной в отделении духовного от светского, военного от гражданского, отделении, которое нам кажется уже нормальным, естественным, или же она (записка) обращается, с одной стороны, к духовному и военному^*Задача военного сословия заключается в том, чтобы удерживать граждан от открытой войны между собою, т. е. не только оружию, но и рукам не давать воли. вместе, как имеющему нечто общее, убеждая первое благословлять на [1 слово неразб.] подвиг второе, а с другой стороны, к светско-гражданскому, которое враждебно и духовному, и военному, приглашая их от частных дел к общему, так как наибольшая противоположность выражена между духовно-военным и светско-гражданским. Когда воинская повинность объединит всех в труде регуляции, тогда военное дело не будет противоречить духовному, как средство спасения от голода, от греха раздора политического, гражданского.

Вопрос о Деле, обращенный к людям мысли или к ученым духовного сана и военного дела, т. е. людям средневекового мировоззрения, и к ученым светским, к людям мысли без общего дела, — гражданским, т. е. людям нововекового мировоззрения, к людям знания без общего дела, неопределенного гуманизма, есть вопрос о том, чем должно быть дело сыновнее (всеобщая воинская повинность) и дело отеческое (или всеобщее обязательное воспитание), чтобы быть — первое вполне братски-сыновним, или всесыновним, а последнее также вполне братски-отеческим, или всеотеческим, т. е. чтобы воинская повинность требовала не борьбы с себе подобными, братьями, чтобы она не была небратством, а воспитание было общим для всех или всех делало участниками знания слепой силы.., уничтожило [бы] разделение на ученых и неученых.

Кремль-крепость и Кремль-храм ⁸⁵Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 30.

В Музее, как органе изучения и обращения истребляющей силы в оживляющую, и заключается примирение светского и духовного

Призыв к ученым светским о соединении с учеными духовными или о соединении Храма, посвященного Пресвятой Троице как образцу согласия (или объединения сынов в деле отеческом), с Музеем как памятником предков, и соединении Музея, как органа изучения силы умерщвляющей, с Храмом трех Воскрешений, т. е. [об] обращении Кремлей, или центральных кладбищ и всех местных, в храмы-музеи, обращении смертоносной силы в живоносную, ибо Музеи — только представители кладбищ^*Музей — секуляризованный храм, как картина есть секуляризованная икона. Храм требует братства, Музей всенаучный должен дать средства осуществления.. Светских нужно убедить, что религия есть культ предков, т. е. что Бог есть Бог отцов, ибо они не любят напоминания о смерти, а любят живое, т. е. сильнейшее проявление смерти, например, войско, разрушение самих себя и других. Духовных нужно убедить об участии знания в деле воскрешения и о Пр. Троице как образце.

Юбилей 1000-летия был праздником светским, т. е. началом государства или призыва князей, тогда как он, юбилей, был праздником и духовным, т. е. началом христианства, и ставил вопрос о противоречии между военно-гражданским и христианским, т. е. светским и духовным, о противоречии Музея и Храма^*Перенесение в Москву Румянцевского Музея накануне 1000-летия, Музея Восточного вопроса; он поставлен у порога Москвы-реки, на предкремлевском холме (Музей Большой деревни), на второй Поклонной горе пред Кремлем под покровом двух чтителей Пр. Троицы: Музей Румянцевский, т. е. Музей Восточного вопроса, Музей Московский, т. е. Музей Третьего Рима..

Для примирения светских с духовными нужно перевести термины Церковного языка на светский, расширив смысл последних. И светские поймут сокрушение о падении человека, грехе и смерти, четыредесятницу с неделями приготовительными, если будет указано некоторое сходство этого сокрушения с мировою скорбью, когда в учении о Троице будет указан образец такой жизни всех людей в совокупности, в которой мировая скорбь переходит во всемирную радость. Когда будет указано, почему понятный светским идеал нужно заменить проектом осуществления в самом мире того, что мы привыкли представлять вне мира, когда во внутренней жизни Триединого Божества будет указан путь, которым будут устранены пороки прогресса: превозношение младших над старшими, вытеснение сынами отцов, — тогда Триединое Божество станет образцом для всех. Относительно вытеснения русский народ сделал большие успехи. Можно смело сказать: не будь власти над ним, он давно бы избил всех своих стариков. Молодому трудно представить себя старым. Потому-то он и беспощаден к старости. Крестьянство не составляет исключения по отношению к старости. И нынешнее крестьянство решительно не могло бы назвать Христианское Крестьянским. Общая с животными любовь к детям еще остается, сверхживотная же любовь и почитание к родителям исчезает с каждым днем.

Если еще и можно назвать человечество Крестьянством, за исключением горожан и кочевников, ставших блудными сынами, то [следует сказать, что] крестьянство не осталось сынами человеческими, и Христианское, общее дело, Литургия и Пасха не станет крестьянским, т. е. Крестьянская наука, обращающая смертоносную силу в живоносную, не будет оживлять прах, превращать его в тело и кровь наших родителей; а между тем Россия — земля голода или неурожаев от засух и ливней, страна, куда сходятся пути всех заразных болезней от Востока и Запада, т. е. страна санитарно-продовольственного вопроса, который и составляет предмет крестьянской науки^*Призыв ученых духовных и светских к соединению в вопросе о голоде, или продовольственно-санитарном вопросе. Вопрос о голоде, или продовольственно-санитарный, коим начинается записка, столько же касается духовных, как и светских..

Христианская вера обратилась бы в Платоническую философию, если бы не сделалась Крестьянскою. Название Крестьянскою Христианской не только отличает ее от Магометанской, как кочевой, и Языческой (деистической, политеистической), как городской, но выражает самую сущность Христианства: возвращение к праху предков, в село (Пасха) для оживления его, или воскрешения, для чего средством служит Крестьянская наука. Внехрамовая Литургия, которая не хлеб и вино, а самый прах должна превратить в плоть и кровь наших отцов, есть не что иное, как Крестьянская Литургия, Общее дело всех, ставших крестьянами. Таков результат 1000‑летней Истории России, к коему должен был прийти Музей 3‑го Рима, [в] земле крестьянской основанный в 999 году от основания Русского государства.