О Гамане

В Гамане корень того направления, с которым мы вынуждены, вернее, добровольно должны бороться в настоящее время, чтобы приобрести самобытность мысли, чтобы освободиться от умственного ига, созданного подражанием и усвоением философских начал, чуждых душе русской. Для успешной борьбы с этим направлением необходимо вскрыть его корень, в коем зародышно дано философское последующее, его цвет и плод, ибо в Гамане уже заключается Гартман, тот Гартман, у которого «Бессознательное» стало «Богом»⁵⁶Как показал в своей книге В. А. Кожевников, Гаман останавливался на идеале лишь индивидуального, субъективно-внутреннего развития, вполне мирясь с фундаментальным несовершенством жизни и природы человека, был проникнут культом первозданного и «бессознательного», натуралистическим, пассивным мироощущением, захватывавшим и его понятие о религии. Это позволило Федорову увидеть логический предел такого мировоззрения в философии Эдуарда Гартмана (1842—1906) с его видением коллективного «идейного» самоубийства человечества как акта самоупразднения бессмысленной мировой воли к бытию и, следовательно, самого бытия. В основном сочинении Гартмана "Philosophie des Unbewussten", В., 1869 (несколько сокращенный русский его перевод А. А. Козлова вышел под заглавием «Сущность мирового процесса», СПб., 1902) универсальное первоначало, высшая метафизическая сущность получает название «Бессознательного»..

Книга В. А. Кожевникова удовлетворяет указанную потребность. То, что говорится в ней о тех переживавшихся западно-европейским обществом критических моментах, когда уступчивость становится преступлением, мы можем отнести и к себе. И наше, то есть восточно-европейское, общество переживает критический момент в истекающую последнюю четверть века. Тем более оснований ознакомиться с корнями направления, приведшего и нас, как и весь Запад, к такому положению.

Французское «fiunt» превратилось в XVIII веке в немецкое «nascuntur»⁵⁷См. примеч. 98 к III части «Записки». —Т. I наст. изд., с. 483.: от творения и произвольного творчества перешли к безвольному и бессознательному рождению и развитию; эволюция стала преобладающею симпатией XIX века и самым подходящим словом для обозначения общего его направления. Но смысл эволюции изменяется с самими эволюционистами, а — главное! — для своей доказательности, для того чтобы стать истиною и действительностью, эволюция должна была бы дать очевидную и осязательную проверку своей теории постепенного и последовательного развития, фактически восстановивши то прошедшее, из коего оно выводит настоящее, ту цепь видов и форм жизни, из коих эволюционировал ее настоящий состав, ее нынешняя организация. Но дать такое фактическое доказательство — значит осуществить восстановление прошлого уже не в мысли, не в научной гипотезе, не в геккелевском фантастическом генеалогическом дереве животно-человеческого рода⁵⁸Геккелевское фантастическое дерево животно-человеческого рода — так Федоров называет систему животного царства, основанную на происхождении групп животных одних от других, по филогенетическому принципу, принадлежащую немецкому зоологу-дарвинисту Эрнсту Геккелю (1834—1919). Он постулировал существование некоего общего прародителя всех многоклеточных животных, названного им гастреей (своего рода первичный кишечник с отверстием). «Теория гастреи» была опровергнута еще И. И. Мечниковым., а в реальном, действительном воскрешении. Это воскрешение, к тому же не частное, а всеобщее, требует и всеобщего объединения для всеобщего дела, для всемирного познавания, наблюдения и опыта. Только такое объединение приводит к действительности истории, то есть к органической связи настоящего и будущего с прошлым. Вместе с тем только такое объединение (не в мысли, а в безусловно всеобщем деле) есть должный коллективизм. Нынешний же коллективизм, враждебно разорвавший с прошлым, полный вражды и к настоящему, беспочвен и бессилен; оттого и порождает он не единую историю объединенного человечества, а только множество фантастических романов будущего; наоборот, естественное дело — одно; и тогда как объединение искусственное — социализм — объединение для производства матерьяльных вещей, может в своей теории, социологии, иметь множество произвольных решений, — всем необходимое, безусловно всеобщее дело всеобщего спасения от гибели допускает только одно-единственное решение — воскрешение.

Возвращаясь от этого отвлечения, разъясняющего, в чем заключается если не все, то главное, к Гаману, посмотрим в чем усматривает «все» этот «пророк будущего», как величал его кумир XIX века Гёте. «В «Homo sum», — говорит Гаман, — дано все, содержится все»⁵⁹Слова Гамана цитируются Федоровым по книге Кожевникова «Философия чувства и веры», с. 252. Кожевников внимательно анализирует отношение Гамана к древнегреческому мировоззрению, стремление немецкого философа внести в современный мир некоторые его ценные стороны. Античное "Homo sum" («Я человек» с известным окончанием: «и ничто человеческое мне не чуждо») стало для Гамана, по определению Кожевникова, «альфой и омегой его собственной философии» (Там же, с. 251).. Но в этом громком афоризме при его крайней неопределенности не дано на самом деле ничего, ничего не сказано, ничего и не содержится. В «Ecce homo!» (Се человек!) выражается не христианский, а языческий взгляд на Христа: это лицемерное выражение сожаления «власть имущего», а не любовь имущего. Сам же Христос, называя себя «Сыном человеческим», опровергает Гамана с его неопределенным, отвлеченным гуманизмом⁶⁰Но, как добавляет Кожевников: «К натуралистическому, самодовольному, в значительной степени фаталистическому античному "Homo sum" с точки зрения Гамана в человеке нового времени присоединяется еще смиренномудрое христианское "Ecce Homo!" — сознание человеческой слабости, недостаточности, сознание, составляющее необходимую ступень для перехода от ограниченного в своем самодовольстве античного "omnia humana!" к добавлению, внушенному смиренным сознанием недостаточности только человеческого: "sed et divina omnia!" (Там же, с. 252). Однако, как проницательно отмечает Федоров, «Се человек» — это слова, сказанные язычником Пилатом по отношению к Христу (Ин. 19:5), и они не могут считаться — при их переносе на представителей рода людского — собственно христианским их самоопределением. Неопределенному, таящему в себе соблазн гуманистического самообожествления названию «человек» Федоров предпочитал более конкретное, прямо намекающее на родовой долг — «сын человеческий» («дочь человеческая») или «сын умерших отцов»..

Несостоятельно и гаманово «Omnia divina, sed et humana omnia!»⁶¹«Все божественное, но и все человеческое» (лат.). Кожевников пишет, что Гаман пытался на почве синтеза античного и христианского миро- и жизневоззрения «создать новый нравственный идеал», который сумел бы преодолеть ограниченность «и натуралистического античного гуманизма, и христианского аскетизма» и тем самым «воплотить в личности, а через нее в целом человечестве "omnia humana, sed et divina omnia" (т. е. «все человеческое, но и все божественное», — Сост.) — В. А. Кожевников. Цит. соч., с. 252. «Omnia divina» у него столь же неопределенно, как и «humana omnia». К этому надо еще прибавить значение малого слова, соединяющего эти выражения, но разъединяющего их содержание: «sed» (но). Этим «но» Божественное ограничивает человеческое, а человеческое отрицает Божественное, и тогда, вместо «всего, omnia», остается «ничто, nihil», и своим любимым девизом Гаман, столько боровшийся против отрицательных тенденций ложного рационализма, становится отцом новой немецкой нетовщины. Гаман, правда, любит первобытное, но не потому, что оно отеческое или праотеческое, а потому, что оно — естественное, самородное, «бессознательное». Но бессознательное и слепое есть как раз «Бог» Шопенгауэра и Гартмана!.. Так, сам того не замечая, оптимист Гаман совпадает с обоими будущими немецкими пессимистами, словно за то, что под жизнерадостным он, «всем интересовавшийся», не умел заметить жизнегорестного. Несмотря на всю долголетнюю борьбу Гамана с «нечестивым» «Просвещением» XVIII века, сам гаманизм есть, в сущности, тот же нечестивый гуманизм, хотя и с некоторыми особенностями. Если итальянский гуманизм был античный, языческий, то французский был искусственный, отвлеченный, а немецкий — натуралистический, «естественный» (недаром не один Sturm und Drang⁶²«Буря и натиск» — название литературного движения в Германии 70‑х гг. XVIII в. (по одноименной драме одного из участников этого течения Ф. М. Клингера), теоретиком которого был И. Г. Гердер, а главными участниками — молодой Гете, Г. Л. Вагнер, Г. А. Бюргер, Я. М. Ленц, Ф. Мюллер, И. Г. Фосс и др. Почитатели Руссо, бурные гении выдвигали идеал природы, чувства, национально самобытного искусства. В противовес рационалистическим нормам классицистической эстетики, стремились в своем творчестве к напряженным страстям и сильным героико-бунтарским характерам, исповедуя культ оригинального гения и интуитивного творчества. до Гете и Шиллера включительно, но и Кант считал Руссо своим родоначальником!). Естественное, дикое, слепое принималось за божественное; любовь к первобытному была лишь мнимая, а любовь к немецкому была только гордостью: люди для немецкого гуманизма были, как и для Руссо, «сыны природы», а не сыны человеческие.

Для понимания Гамана, который, по словам Рохолля⁶³Федоров цитирует высказывание немецкого исследователя Рохолля по книге Кожевникова «Философия чувства и веры», с. 135. Имеется в виду работа: Rocholl. I. G. Gaman. Ein Vortrag, Hannover, 1869 (Рохолль. И. Г. Гаман. Лекция, Ганновер, 1869)., «дал программу возвращения сердец детей к отцам», достаточно было бы двух эпиграфов из четырех, стоящих впереди исследования о нем В. Кожевникова⁶⁴Перед сочинением Кожевникова стояли четыре больших эпиграфа, взятых из произведений Гамана. Вместо них Федоров предлагает два или три других, более близких ему самому по духу.. В этих эпиграфах нужно показать его отношение с одной стороны к классическому миру, а с другой — к библейскому, то есть — ко всей истории, ко всему прошлому или — к отцам. Не достаточно сказать, что он любил историю; она была для него — все, и любовь к ней он и хотел пробудить в своих учениках, а через них и во всех, «как в сынах», то есть он хотел сделать из них настоящих сыновей.

Для первого эпиграфа, относящегося к миру античному, нужно взять то место из письма Гамана к Гердеру⁶⁵Федоров пересказывает следующее место из письма Гамана к Гердеру, которое Кожевников цитирует на с. 248—249 своей книги: «Восхищаться древними, обсуждать их, анатомировать, препарировать мумии из них, все это — не что иное, как ремесло; задача состоит в том, чтобы восстановить, воскресить древних»., где он говорит, к сожалению, очень многословно о том, что нужно не анатомировать древних и не мумии препарировать из них, а восстановлять, воскрешать их.

Для «библейского» эпиграфа следует взять следующий текст: «Библейские сказания для него драгоценны как летописи психологического развития, то есть как летописи души человеческой»⁶⁶Федоров не совсем точно цитирует следующее место из Гердера, приводимое Кожвниковым в подстрочном примечании к с. 210 своей книги: «Библейские сказания драгоценны не только как памятник исторических судеб человечества, но и как летопись его психологического развития: каждая библейская история есть пророчество, исполняющееся на пространстве всех веков и в душе каждого человека».. Восстановление же души и тела и есть история, то есть воскрешение, хотя еще мысленное, а не действительное.

Если нужен третий эпиграф, то для него не выбрать ничего лучшего, как заимствованные из пророка Иезекииля слова: «Поле истории все еще представляется усеянным костьми иссохшими; дыхания жизни нет в них; и пророк вещает слова Господни одному ветру пустыни»⁶⁷Неточная цитата из Гамана. Вот точный текст по книге Кожевникова, с. 211: «Поле истории представляется мне все еще широким полем, усеянным иссохшими, истлевшими костями. Дыхания жизни еще нет в них; и пророк все еще вещает слова Господа одному ветру пустыни»..

Гаману, по-видимому, еще совершенно неизвестна ни индоевропейская, ни зендославянская старина; неизвестен был ему, кажется, и тот громадный край, где не нужно «возвращать сердец сынов к отцам», ибо там культ отцов положен в основу всего быта и всей нравственности. Разумеем мир «желтой расы», Китай и Японию, куда европейцы стараются внести свою хамитическую цивилизацию, отвращающую сердца сынов от отцов. Если бы Гаман знал мир славянский и китайский, история предстала бы перед ним совершенно в новом свете, получила бы иной смысл и иную цель. Столь отличный от западноевропейского взгляд России и Востока на этот смысл и на эту цель есть, с западной точки зрения, разумеется, взгляд первобытный, «отсталый» от современного. Еще бы! Несмотря на всю глубину мнимого мира метафизики, несмотря на все чары мнимых подобий действительности, этот примитивный взгляд не хочет, не может заменить реальное мнимым и подлинное подобием. Со старческой точки зрения Запада, это, конечно, взгляд ребяческий; на самом же деле он — детский, детственный; а не напрасно ведь было сказано: «Будьте как дети!», и именно детственность поставлена условием вступления в Царство Небесное. Именно по забвению или непониманию чистой детственной любви к родителям и вытекающего из нее долга оказывались несостоятельными доселе все виды предполагаемого воскрешения. Воскрешение библейское было аскетизмом, то есть не возвращением тел умерших, а умерщвлением собственного тела. Воскрешение классическое было эпикурейским: забывая отцов, оставляя их в тлении, оно в погоне за наслаждением и красотою «прилеплялось» к женам, ускоряя и свой путь к тлению же.