Полемика и война, или «О двух войнах»

(Вопрос о внутренней и внешней розни, или Свобода на ложь и на рознь, т. е. Проект умиротворения, или прекращения полемики и войны)Ранее опубликовано: «Асхабад», 31 марта 1902, № 90 (подпись «Y»); Контекст 1988, с. 312-315. В фонде Н. П. Петерсона сохранилась вырезка из «Асхабада» (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 34), а также присланный из Москвы оригинал статьи рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона (к. 10, ед. хр. 7).
Первая половина статьи построена так же, как и предыдущая статья «Несколько слов о Ницше», и представляет собой серию вопросов, в которых в стяженной, афористичной форме даны основные постулаты учения «всеобщего дела». Эти вопросы — одна из излюбленных Федоровым манер письма — взывают к сердечному пониманию и прозрению читателей и оппонентов. Исповедуемое мыслителем понимание конечной и главной задачи, стоящей перед человечеством, представлялось для него настолько естественным, выношенным всей историей человечества, отвечающим ведущему направлению эволюции, что не могло, казалось ему, не родиться в сердцах и головах других самостоятельно и тем самым с залогом глубины и прочности. Поэтому жанр «вопросов» — некая эмоциональная и интеллектуальная стимуляция «родов» нового видения.
Вторая часть статьи по излагаемым в ней идеям близка тем статьям и заметкам Федорова, в которых дана критика «искусства, каково оно есть» и изложен его взгляд на задачу творчества, и прежде всего словесного — художественной литературы, публицистики, журналистики («Музей, его смысл и назначение», «Авторское право и авторская обязанность, или долг», «Плата за цитаты» и др.). Подробнее см. преамбулу к разделу «Статьи о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 708—710.
Статья «Полемика и война» печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

Учение, которое во всех статьях наших мы пытаемся изложить, прежде всего представляет отрицание вообще спора и полемики; для этого учения свобода личного понимания и истолкования есть свобода на ложь, также как свобода совести для него есть свобода на рознь и на борьбу. Чтобы обратить спор в разговор или в совещание, чтобы иметь право вести речь с любителями полемики, мы должны предложить им прежде всего следующие вопросы:

1) Признают ли они себя сынами человеческими и признают ли долг к отцам, вытекающий из первого признания, из признания себя сынами. Признают ли они себя сынами отцов умерших (mortui), или же, хотя еще и живущих, но имеющих умереть (morituri), умирающих (moribundi)? Может ли этот долг, — долг к отцам, — ограничиваться пределами жизни отцов? Имеем ли мы, наконец, право признавать умерших безусловно умершими?

2) Признают ли они, еще живущие, свой долг к умершим или же только к обездоленным?

3) Признают ли они Бога только одних живых и отвергают Бога отцов, которые для Него, — «смерти не создавшего», — не мертвы, а живы? Что значит действительно умерший для нас, создавших смерть, но бессильных вполне даже тело умертвить, — умертвить настолько, чтобы воскрешение стало невозможным? Имеем ли мы право, не зная всех условий жизни, признавать смерть безусловною? Признаки, по которым мы определяем действительность смерти, могут ли считаться непогрешимыми вообще? Хороним ли мы умерших не на том же ли основании, на каком отделяем заразно-больных от здоровых?

4) Должны ли мы признавать себя образом и подобием Творца жизни, Творца Триединого, требующего подобия Ему и, конечно, не от каждого в отдельности, а в нашей совокупности? Должны ли мы уподобляться Творцу — Созидателю жизни? Если так, то, разумеется, уподобляться Ему можем мы не разрушением жизни, а воссозиданием ее. Где должны мы почерпать образцы для нашей деятельности: в слепой ли силе Природы, т. е. строить общество по образцу организма, деля его на касты и таким образом лишая большинство права на познавание, создавая орудия истребления по подобию хищных животных и даже превосходя их в этом? Должно ли искусство наше, т. е. всех людей в совокупности, ограничиваться творением лишь подобий? И в каком искусстве должны объединиться все роды искусства?

5) Признавая себя разумными существами в противоположность слепой силе Природы, в каком отношении должны мы находиться к ней? т. е. ей ли мы должны подчиняться, или она должна быть управляема разумными существами?Вопрос об обращении слепых, смертоносных сил природы в живоносные, о регуляции красной нитью проходил сквозь все асхабадские публикации Н. Ф. Федорова и Н. П. Петерсона. Но, вольно или невольно, совершенно особое звучание на страницах газеты приобрел он в феврале—апреле 1902 г. В течение этого времени в «Асхабаде», как, впрочем, и в центральных российских газетах, регулярно (в феврале — чуть ли не ежедневно) печатались сообщения из азербайджанского города Шемаха Бакинской губернии, который с конца января подвергался сокрушительным землетрясениям, унесшим тысячи жизней и разрушившим его до основания. Давались сводки происшедшего, как в городе, так и в тех селениях Шемахинского уезда, которые тоже пострадали от стихийного бедствия, приводились душераздирающие подробности случившегося: уже первым толчком 31 января 1902 г. было разрушено полгорода, жертвами в основном стали женщины и дети, находившиеся в этот момент в банях. Очевидцы рассказывали о детях, погибавших на глазах у родителей, о матери, пытавшейся вызволить из-под завала малолетнюю дочь и раздавленной вместе с ней, о дочерях, спасавших старуху-мать и погибших под стенами обрушившегося дома; об отце семейства, ранее одном из самых состоятельных людей в городе, потерявшем все и не имевшем возможности нанять кого-нибудь, чтобы откопать своих родных из-под обломков огромного особняка, — вот он сидит у груды камней и слышит стоны близких, которые все глуше, глуше... («Асхабад», 20, 24 февраля, 3 марта 1902, №№ 51, 55, 62). Более 25000 жителей без крова зимой, голод, болезни, безысходность, число смертей увеличивается. «Сама природа — против злосчастной столицы Ширвана» — туман, холод, дожди, снегопад, люди замерзают в палатках («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 13 февраля 1902, № 44). Кто может и еще имеет силы — в панике покидают фактически уже не существующий город. И уже дает о себе знать зловещее — по городу пополз трупный запах. «Мертвые начинают грозить живым, они требуют погребения» («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 12 февраля 1902, № 43).
«Душа разрывается ежеминутно от этого океана человеческого горя. Нет сил писать, сколько здесь горя, отчаяния и бедствий. Придите, добрые люди, на помощь» («Из Шемахи» // Асхабад, 24 февраля 1902, № 55), — раздавались призывы с газетных страниц. Добрые люди, конечно, приходили: поступали пожертвования, привозили продукты, была организована бесплатная раздача одежды, одеял и подушек, пострадавшим давались и деньги. Не бездействовало и правительство. Но все это была капля в море. А главное, принимаемые меры сводились на нет все новыми и новыми подземными толчками, все новыми и новыми разрушениями и жертвами. И не было никакой уверенности в том, что даже отстроенный заново город не будет спустя малое время вновь стерт с лица земли очередным катаклизмом — история Шемахи в XIX в. насчитывала по крайней мере четыре крупных землетрясения: в 1806, 1848, 1859 и 1872 гг., причем землетрясение 1859 г. «превратило богатый губернский центр Шемахинской губернии в уездный город» («Асхабад», 7 февраля 1902, № 38).
Разразившееся бедствие не только в очередной раз продемонстрировало зыбкость человеческого существования перед лицом стихийных природных сил, оно как бы наглядно свидетельствовало: справиться с разгулом этих сил обычными мерами невозможно. И асхабадские статьи Федорова и Петерсона, пусть в краткой, афористичной формулировке, указывали иной путь, призывали не к «ликвидации последствий», малоуспешной и всегда непрочной, а к борьбе с причиной, к изменению послегрехопадного порядка бытия, в котором затканы нити всех природных и человеческих катастроф. Увы, тогда, в 1902 г., это был глас вопиющего в пустыне. Так и сосуществовали в одних и тех же номерах газеты, часто на одном развороте, даже на одной странице, — как параллельные прямые в геометрии Евклида, — корреспонденции о шемахинском бедствии и статьи с призывом к регуляции, и вряд ли кому из читавших газету в те скорбные месяцы пришло в голову искать точку их пересечения. А 8 мая в газете появилось сообщение о Мартиникской катастрофе (извержение вулкана Мон-Пеле и гибель города Сен-Пьер). А 29 мая — о нашествии саранчи в Андижанском уезде, погубившем все посевы, — слепые стихийные силы отнюдь не дремали...

6) Должно ли рожденное, само собою — без нашего сознания и воли — происшедшее, даровое, превращаться в трудовое, разумное и волею воссозданное?

7) Если наше рождение есть условие смерти наших родителей, то в чем состоит наш долг?

Можно ли считать ответы на эти вопросы бесспорными? С признанием же их бесспорными и самая полемика упразднится, и совещание станет на место спора.

Полемика предполагает людей, еще в розни находящихся, не достигших еще единства, — людей, быть может, очень гуманных, граждан и гражданок, товарищей (socii) и товарок, но не сынов, сознающих свой долг к отцам и объединяющихся чрез это сознание в братстве, в исполнении долга к отцам; братство же без отечества, без возвращения жизни отцам невозможно, немыслимо! Быть гражданами и гражданками, товарищами и товарками значит находиться в юридическом и экономическом, или социальном, союзе, но не в союзе братском, в союзе совершеннолетнем, исключающем рознь и вражду. Следовательно, полемика предполагает людей, находящихся в несовершеннолетии, нуждающихся в дядьках, которые сдерживали бы полемический задор в некоторых границах. Выбор дядек предполагает признание вечного несовершеннолетия. Такими дядьками и надо считать президентов республик и конституционных монархов. Самодержавие же, стоящее «в праотца место», имеет, как восприемничество, главным своим делом воспитание народа, т. е. приведение его в состояние совершеннолетия, в такое состояние, в котором люди уже не нуждались бы ни в надзоре, ни в принуждении, ни в карах наказания, словом — во всем том, что неизбежно в конституциях и республиках и освобождение от чего достижимо лишь при помощи самодержавия, которое одно и может осуществить эту перемену, перемену коренную, а не реформу только, и осуществить притом без всякой революции. Несовершеннолетие для самодержавных монархий есть состояние только временное.

Полемика, как словесная, так и письменная, как в судах и парламентах, так и в журналистике, находится в теснейшей связи с войной или борьбой в обширном смысле. Пока будет война, будет и полемика, и наоборот. Полемическою тенденцией проникнуты все произведения науки и искусства. Почин к выходу из этого, по-видимому, безвыходного состояния принадлежит слову, журналистике, как прямому выражению разума и чувства. Если письменную полемику отождествить с журналистикой, то журналистика и должна первая очнуться, пробудиться, и если, очнувшись, она пожелает дать отчет в самых основных причинах войны и полемики, которые делают людей врагами друг друга, то найдет основу вражды в слепой силе природы, зависимость от которой человек чувствует в самом себе и вне себя, во всем внешнем мире. Признать неодолимость слепой силы значит осудить себя на вечную вражду, на не-братство. Если же не отчаиваться в спасении, то выход будет ясен: нужно силы разумных существ, растрачиваемые в борьбе между собою, обратить на борьбу со слепою силою. Благодаря тому, что народы более и более обращаются в войска, а интеллигенция находит свое преимущественное выражение в органах журналистики, — последней и нужно бы подумать о соединении, признав в своем разъединении, в «свободе на рознь» истинного врага рода человеческого. Народы, обращенные в войска, уже сознают зло разъединения, и сознание этого зла (милитаризма) нашло свое выражение в циркуляре 12‑го августа 1898 года. И если конференция Гаагская не удалась, то вина этой неудачи скрывается в интеллигенции, не только не сознающей своего разъединения, но даже признающей в полемике благо и не желающей взять на себя труд даже подумать о соединении, требующей как блага свободы на рознь и свободы на ложь. Для многих, вероятно, как и для г. Pensoso, не существует ничего кроме или свободы на рознь, или принуждения...

Журналистика, принимающая участие в прениях парламентских, судебных и иных, не сознает своего истинного назначения: быть органом науки, стоящей вне партий, стать выше спора, обнаруживать коренные причины споров, борьбы, искать то, что есть истина для всех, — словом, быть выше полемики как принадлежности несовершеннолетия.

Н. П. Петерсон, Н. Ф. Федоров

34Ранее опубликовано: «Асхабад», 31 марта 1902, № 90 (подпись «Y»); Контекст 1988, с. 312-315. В фонде Н. П. Петерсона сохранилась вырезка из «Асхабада» (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 34), а также присланный из Москвы оригинал статьи рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона (к. 10, ед. хр. 7).
Первая половина статьи построена так же, как и предыдущая статья «Несколько слов о Ницше», и представляет собой серию вопросов, в которых в стяженной, афористичной форме даны основные постулаты учения «всеобщего дела». Эти вопросы — одна из излюбленных Федоровым манер письма — взывают к сердечному пониманию и прозрению читателей и оппонентов. Исповедуемое мыслителем понимание конечной и главной задачи, стоящей перед человечеством, представлялось для него настолько естественным, выношенным всей историей человечества, отвечающим ведущему направлению эволюции, что не могло, казалось ему, не родиться в сердцах и головах других самостоятельно и тем самым с залогом глубины и прочности. Поэтому жанр «вопросов» — некая эмоциональная и интеллектуальная стимуляция «родов» нового видения.
Вторая часть статьи по излагаемым в ней идеям близка тем статьям и заметкам Федорова, в которых дана критика «искусства, каково оно есть» и изложен его взгляд на задачу творчества, и прежде всего словесного — художественной литературы, публицистики, журналистики («Музей, его смысл и назначение», «Авторское право и авторская обязанность, или долг», «Плата за цитаты» и др.). Подробнее см. преамбулу к разделу «Статьи о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 708—710.
Статья «Полемика и война» печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

35Вопрос об обращении слепых, смертоносных сил природы в живоносные, о регуляции красной нитью проходил сквозь все асхабадские публикации Н. Ф. Федорова и Н. П. Петерсона. Но, вольно или невольно, совершенно особое звучание на страницах газеты приобрел он в феврале—апреле 1902 г. В течение этого времени в «Асхабаде», как, впрочем, и в центральных российских газетах, регулярно (в феврале — чуть ли не ежедневно) печатались сообщения из азербайджанского города Шемаха Бакинской губернии, который с конца января подвергался сокрушительным землетрясениям, унесшим тысячи жизней и разрушившим его до основания. Давались сводки происшедшего, как в городе, так и в тех селениях Шемахинского уезда, которые тоже пострадали от стихийного бедствия, приводились душераздирающие подробности случившегося: уже первым толчком 31 января 1902 г. было разрушено полгорода, жертвами в основном стали женщины и дети, находившиеся в этот момент в банях. Очевидцы рассказывали о детях, погибавших на глазах у родителей, о матери, пытавшейся вызволить из-под завала малолетнюю дочь и раздавленной вместе с ней, о дочерях, спасавших старуху-мать и погибших под стенами обрушившегося дома; об отце семейства, ранее одном из самых состоятельных людей в городе, потерявшем все и не имевшем возможности нанять кого-нибудь, чтобы откопать своих родных из-под обломков огромного особняка, — вот он сидит у груды камней и слышит стоны близких, которые все глуше, глуше... («Асхабад», 20, 24 февраля, 3 марта 1902, №№ 51, 55, 62). Более 25000 жителей без крова зимой, голод, болезни, безысходность, число смертей увеличивается. «Сама природа — против злосчастной столицы Ширвана» — туман, холод, дожди, снегопад, люди замерзают в палатках («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 13 февраля 1902, № 44). Кто может и еще имеет силы — в панике покидают фактически уже не существующий город. И уже дает о себе знать зловещее — по городу пополз трупный запах. «Мертвые начинают грозить живым, они требуют погребения» («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 12 февраля 1902, № 43).
«Душа разрывается ежеминутно от этого океана человеческого горя. Нет сил писать, сколько здесь горя, отчаяния и бедствий. Придите, добрые люди, на помощь» («Из Шемахи» // Асхабад, 24 февраля 1902, № 55), — раздавались призывы с газетных страниц. Добрые люди, конечно, приходили: поступали пожертвования, привозили продукты, была организована бесплатная раздача одежды, одеял и подушек, пострадавшим давались и деньги. Не бездействовало и правительство. Но все это была капля в море. А главное, принимаемые меры сводились на нет все новыми и новыми подземными толчками, все новыми и новыми разрушениями и жертвами. И не было никакой уверенности в том, что даже отстроенный заново город не будет спустя малое время вновь стерт с лица земли очередным катаклизмом — история Шемахи в XIX в. насчитывала по крайней мере четыре крупных землетрясения: в 1806, 1848, 1859 и 1872 гг., причем землетрясение 1859 г. «превратило богатый губернский центр Шемахинской губернии в уездный город» («Асхабад», 7 февраля 1902, № 38).
Разразившееся бедствие не только в очередной раз продемонстрировало зыбкость человеческого существования перед лицом стихийных природных сил, оно как бы наглядно свидетельствовало: справиться с разгулом этих сил обычными мерами невозможно. И асхабадские статьи Федорова и Петерсона, пусть в краткой, афористичной формулировке, указывали иной путь, призывали не к «ликвидации последствий», малоуспешной и всегда непрочной, а к борьбе с причиной, к изменению послегрехопадного порядка бытия, в котором затканы нити всех природных и человеческих катастроф. Увы, тогда, в 1902 г., это был глас вопиющего в пустыне. Так и сосуществовали в одних и тех же номерах газеты, часто на одном развороте, даже на одной странице, — как параллельные прямые в геометрии Евклида, — корреспонденции о шемахинском бедствии и статьи с призывом к регуляции, и вряд ли кому из читавших газету в те скорбные месяцы пришло в голову искать точку их пересечения. А 8 мая в газете появилось сообщение о Мартиникской катастрофе (извержение вулкана Мон-Пеле и гибель города Сен-Пьер). А 29 мая — о нашествии саранчи в Андижанском уезде, погубившем все посевы, — слепые стихийные силы отнюдь не дремали...