В сыне человеческом дан не только долг, но и содержание долга

В сыне человеческом дан не только долг, но и содержание долга (отцы — История)Печатается по: OP РГБ, ф. 657, к. 7, ед. xp. 31 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, лл. 35-36)..

Все моралисты, и Кант в особенности, берут «отвлеченного человека», и потому вынуждены давать долгу произвольное содержание.

В вопросе, которым оканчивается заметка «О Титуле», гораздо легче прочитать ясный ответ на задачу жизни или на то, в чем, в каком деле заключается исполнение воли БожиейФедоров имеет в виду предпоследний абзац своей заметки «Еще об историческом значении царского титула», вошедшей в работу «Самодержавие», со слов «для чего нужно это собирание, это совокупление сил всех народов в одну силу, если завоевание не есть цель?» (см. Т. II наст. изд., с. 4-5). Упоминание данной заметки, написанной в мае — начале июня 1895 г. и напечатанной в № 7 «Русского архива» за 1895 г., позволяет датировать заметку «В сыне человеческом дан не только долг…» временем не ранее июля—августа 1895 г., поэтому в блоке статей о Толстом она помещена после заметок, связанных с сочинениями «Царствие Божие внутри вас» и «Христианство и патриотизм», вышедшими в свет позднее статьи «Религия и нравственность»., чем в следующем, ничего не говорящем ответе Толстого, что исполнение воли Бога состоит «в служенииЕсли только не состоит в том, чтобы ничего не погубить, а все воскресить. Пославшему человека в мир»Здесь и ниже Н. Ф. Федоров полемизирует со статьей Л. Н. Толстого «Религия и нравственность» (впервые опубликована на нем. языке в журнале «Für Ethische Kultur» (1893, №№ 52, 53, 1894, №№ 1, 3), на русском языке, с цензурными пропусками и искажениями, в журнале «Северный вестник» (1894, № 1) под заглавием «Противоречия эмпирической нравственности»). Стремясь определить, что такое истинная религия, Толстой вычленял три основных мироотношения, сложившихся в истории человечества и давших основание всем мировым религиям: «личное, состоящее в признании смысла жизни в благе личности», «независимо от того, насколько страдает от этого благо других существ», «общественное», признающее назначение жизни «не в благе отдельной личности, а в благе известной совокупности личностей: семьи, рода, народа, государства, и даже человечества (попытка религии позитивистов)» и, наконец, «христианское, признающее смысл жизни в служении Пославшему человека в мир» и тем самым требующее «отречения от своей личности и от совокупности личностей для служения Богу» (Толстой. 39, 8, 9, 19). Объем этого служения в данной статье никак не раскрывался Толстым, что и вызвало критику Федорова, который к тому же считал, что христианство не умаляет «личное» и «общественное», а, напротив, дает образец единственно возможной формы гармоничного, «неслиянно-нераздельного» взаимодействия между «я» и «другими» («по типу Троицы»). «Служение же Пославшему человека в мир» сам мыслитель полагал в исполнении высших чаяний христианства (всеобщего воскрешения и обожения), причем такое исполнение дало бы оправдание и личности, и обществу («жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех, со всеми живущими для воскрешения всех умерших»).. Если даже этот ответ обратить в вопрос, то в нем не будет ни малейшего основания для ответа: служение не определяется ни тем, кто посылает, ни кого посылает (человек, как самое неопределенное слово), ни местом послания.

Если же мы признаем, назовем людей живущих, т. е. сынов умерших отцов, орудием воли Бога умерших, т. е. вытесненных из жизни, отцов наших, притом Бога Триединого, требующего от сынов многоединства, совокупности, или братства, то нужно намеренное омрачение ума, чтобы не отгадать этого общего дела сынов, ежеминутно чувствующих над собою гнет силы умерщвляющей, осиротившей их, лишившей их отцов-предков, притом силы слепой, для которой в человеке заключается правящий разум.

Последнее сочинение Толстого — О религии и нравственности — есть в высшей степени искусственное, не из жизни почерпнутое, и притом еще самое пошлое, истасканное приведение всех религий к трем типам с самою неверною характеристикою особенно первого, первобытногоПо Толстому, первое, «первобытное личное» мироотношение легло в основу язычества («право личности на наслаждение»), буддизма («право личности на отсутствие страданий»), даосизма, магометанства, «новейшего спиритизма»; второе, «языческое общественное, или семейно-государственное» — в основу «китайской и японской религии», иудаизма и римского язычества, а также «церковно-государственного» православия; третье, «христианское, или божеское» — присутствовало в пифагореизме, в религии древнего Египта, в ряде христианских рационалистических сект, к нему же Толстой, «по умолчанию», относил и собственное учение о жизни (Толстой. 39, 8-9). «Неверная характеристика» первого типа религиозного сознания, характеризовавшего, по Толстому, все древние культы, — эгоизм, стремление к личному наслаждению, к земному, чувственному удовольствию, при забвении блага других людей. Для Федорова, в основе первых религиозных культов лежит сознание смертности, печалование по умершим (см. статью «Горизонтальное положение и вертикальное — смерть и жизнь» в Т. II наст. изд.)..

Толстой не удивлялся бы, что все, кроме человека, подчиняется, как он неверно выражается, вечному закону«Всякий человек, проснувшись к разумному сознанию, не может не видеть, что все вокруг него живет, возобновляясь, не уничтожаясь и неуклонно подчиняясь одному определенному вечному закону, а что он только один, сознавая себя отдельным от всего мира существом, приговорен к смерти, к исчезновению в беспредельном пространстве и бесконечности времени [...]» (Толстой. 39, с. 7)., если бы подумал, что это «все» есть не чувствующее, не сознающее, а человек, как чувствующее и сознающее, не хочетДаже ягненок сопротивляется, убегает, а не подчиняется охотно якобы, по Толстому, вечному закону, по которому он назначен быть пищею волку. Самое вертикальное положение есть нарушение вечного закона падения, всеобщего тяготения. Вертикальное положение есть религиозный подъем. и не должен подчиняться слепой силе, стихийному движению, в котором Толстой, не подумавши, видит вечный закон. Человек обязан подчиняться Богу Живому, смерти не создавшему, и именно повелевающему, чтобы он, <человек,> не служил ничему, что есть на небеси — горе и на земли — низу. Очевидно, Толстой не понимает и ветхого завета, а не только новый, который Христа, — воскресение и жизнь, — ставит нам образцом. «Религиозное чувство, — по Толстому, — всегда вызывается не внешними, страшными явлениями, а внутренним сознанием своего ничтожества, [одиночества и своей греховности]»Там же, с. 6. В начале своей статьи Толстой выступал против укоренившегося в «современной культурной толпе» мнения, что «сущность всякой религии состоит в происшедшем от суеверного страха перед непонятными явлениями природы олицетворении, обоготворении этих сил природы и поклонении им». «Если люди боялись грома и молнии, то они бы и боялись грома и молнии, но для чего они придумали какое-то невидимое сверхъестественное существо, Юпитера, которое где-то находится и кидает иногда в людей стрелами? Если люди были поражены видом смерти, то они и боялись бы смерти, а для чего же они "придумали" души умерших, с которыми стали входить во воображаемое сношение?» (там же, с. 5—6)., а сознание своего ничтожества несомненно вызывается и внешними и особенно страшными явлениями: бурями, землетрясениями, язвами, голодом и, вообще, смертью, так что смертность и ничтожество — однозначущи. Сознание же своего одиночества, т. е. сознание своей розни, отсутствие общего для нас всех дела, требуемого смертностью, т. е., как сказано, признанием себя сынами умерших отцов, — не может быть отделяемо от сознания греховности, а между тем Толстой не видит этой общей между ними черты. В нашем вопросе нет ничего произвольного, нашего личного, тогда как в толстовском ответе только и есть один личный произвол.

90Печатается по: OP РГБ, ф. 657, к. 7, ед. xp. 31 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, лл. 35-36).

91Федоров имеет в виду предпоследний абзац своей заметки «Еще об историческом значении царского титула», вошедшей в работу «Самодержавие», со слов «для чего нужно это собирание, это совокупление сил всех народов в одну силу, если завоевание не есть цель?» (см. Т. II наст. изд., с. 4-5). Упоминание данной заметки, написанной в мае — начале июня 1895 г. и напечатанной в № 7 «Русского архива» за 1895 г., позволяет датировать заметку «В сыне человеческом дан не только долг…» временем не ранее июля—августа 1895 г., поэтому в блоке статей о Толстом она помещена после заметок, связанных с сочинениями «Царствие Божие внутри вас» и «Христианство и патриотизм», вышедшими в свет позднее статьи «Религия и нравственность».

92Здесь и ниже Н. Ф. Федоров полемизирует со статьей Л. Н. Толстого «Религия и нравственность» (впервые опубликована на нем. языке в журнале «Für Ethische Kultur» (1893, №№ 52, 53, 1894, №№ 1, 3), на русском языке, с цензурными пропусками и искажениями, в журнале «Северный вестник» (1894, № 1) под заглавием «Противоречия эмпирической нравственности»). Стремясь определить, что такое истинная религия, Толстой вычленял три основных мироотношения, сложившихся в истории человечества и давших основание всем мировым религиям: «личное, состоящее в признании смысла жизни в благе личности», «независимо от того, насколько страдает от этого благо других существ», «общественное», признающее назначение жизни «не в благе отдельной личности, а в благе известной совокупности личностей: семьи, рода, народа, государства, и даже человечества (попытка религии позитивистов)» и, наконец, «христианское, признающее смысл жизни в служении Пославшему человека в мир» и тем самым требующее «отречения от своей личности и от совокупности личностей для служения Богу» (Толстой. 39, 8, 9, 19). Объем этого служения в данной статье никак не раскрывался Толстым, что и вызвало критику Федорова, который к тому же считал, что христианство не умаляет «личное» и «общественное», а, напротив, дает образец единственно возможной формы гармоничного, «неслиянно-нераздельного» взаимодействия между «я» и «другими» («по типу Троицы»). «Служение же Пославшему человека в мир» сам мыслитель полагал в исполнении высших чаяний христианства (всеобщего воскрешения и обожения), причем такое исполнение дало бы оправдание и личности, и обществу («жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех, со всеми живущими для воскрешения всех умерших»).

93По Толстому, первое, «первобытное личное» мироотношение легло в основу язычества («право личности на наслаждение»), буддизма («право личности на отсутствие страданий»), даосизма, магометанства, «новейшего спиритизма»; второе, «языческое общественное, или семейно-государственное» — в основу «китайской и японской религии», иудаизма и римского язычества, а также «церковно-государственного» православия; третье, «христианское, или божеское» — присутствовало в пифагореизме, в религии древнего Египта, в ряде христианских рационалистических сект, к нему же Толстой, «по умолчанию», относил и собственное учение о жизни (Толстой. 39, 8-9). «Неверная характеристика» первого типа религиозного сознания, характеризовавшего, по Толстому, все древние культы, — эгоизм, стремление к личному наслаждению, к земному, чувственному удовольствию, при забвении блага других людей. Для Федорова, в основе первых религиозных культов лежит сознание смертности, печалование по умершим (см. статью «Горизонтальное положение и вертикальное — смерть и жизнь» в Т. II наст. изд.).

94«Всякий человек, проснувшись к разумному сознанию, не может не видеть, что все вокруг него живет, возобновляясь, не уничтожаясь и неуклонно подчиняясь одному определенному вечному закону, а что он только один, сознавая себя отдельным от всего мира существом, приговорен к смерти, к исчезновению в беспредельном пространстве и бесконечности времени [...]» (Толстой. 39, с. 7).

95Там же, с. 6. В начале своей статьи Толстой выступал против укоренившегося в «современной культурной толпе» мнения, что «сущность всякой религии состоит в происшедшем от суеверного страха перед непонятными явлениями природы олицетворении, обоготворении этих сил природы и поклонении им». «Если люди боялись грома и молнии, то они бы и боялись грома и молнии, но для чего они придумали какое-то невидимое сверхъестественное существо, Юпитера, которое где-то находится и кидает иногда в людей стрелами? Если люди были поражены видом смерти, то они и боялись бы смерти, а для чего же они "придумали" души умерших, с которыми стали входить во воображаемое сношение?» (там же, с. 5—6).

*Если только не состоит в том, чтобы ничего не погубить, а все воскресить.

*Даже ягненок сопротивляется, убегает, а не подчиняется охотно якобы, по Толстому, вечному закону, по которому он назначен быть пищею волку. Самое вертикальное положение есть нарушение вечного закона падения, всеобщего тяготения. Вертикальное положение есть религиозный подъем.