К истории долга воскрешения и плана исполнения этого долга

Письмо Достоевского, говорящее о долге воскресения, не произведя ни малейшего впечатленияКажется, только «Новое Время» упомянуло о письме Достоевского и сделало выдержку из него, и при этом не преминуло заметить, что письмо Достоевского отличается туманностью; но где туман — в письме Достоевского или в голове автора заметки «Нового Времени», — об этом ничего не сказано, вопреки известному совету Гёте., совершенно, однако, затмило приложенное к нему письмо к редактору, в котором очень кратко излагался самый план исполнения долга воскрешения. Надежды, самые слабые, возлагаемые на это письмо, не оправдались, а опасения вполне подтвердились. Письмо Достоевского читали и, не найдя в нем для себя ничего занимательногоИбо для людей XIX века, как и для животных, воскрешение не заключает в себе ничего привлекательного., бросили, не обратив внимания на предпосланное ему предисловие в виде письма к редакторуНо и прочитавшие Предисловие под влиянием письма Достоевского признали его мистическм!???!. То же самое или даже худшее будет со стихотворением Кожевникова «Да приидет Царствие Твое». Автор даже испугался, когда я показал ему толкование его стихов. Вообразив, что я желаю поместить это толкование рядом со стихотворением, он испугался, конечно, потому, что опасался, чтобы его не заподозрили в согласии с планом воскрешения. Я несколько успокоил его, сказав, что если и желаю напечатать толкование на его стихотворение, то не иначе, как чрез месяц, следовательно, в его власти не признать, отвергнуть толкованиеСтихотворение В. А. Кожевникова «Да приидет Царствие Твое!» (текст стихотворения и историю его создания см. в примеч. 180 к «Статьям о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 731-732) было опубликовано в № 11 «Русского вестника» за 1897 г. (с. 288-290). Стихотворение появилось с подзаголовком «Посвящается Н. Ф. Федорову». Толкование Федорова на данное стихотворение не было напечатано и в настоящее время утрачено; возможно, набросками к нему являются две заметки, сохранившиеся в фонде Н. П. Петерсона (текст их см.: Т. III наст. изд., с. 540-541).. Тревожило также автора опасение попасть в соседство писем не Достоевского, конечно, а предисловия к нему, т. е. письма к редактору. Но он был очень доволен, когда я просил его передать редактору «Русского Обозрения», что я вовсе не желаю видеть перепечатку писемВ «Русском обозрении» в 1897 г. была напечатана поэма В. А. Кожевникова «Лука Элладский». Ни письмо Ф. М. Достоевского, ни предисловие к нему Н. Ф. Федорова в журнале не появились..

***

При издании письма Ф. М. Достоевского сделана большая ошибка, что не было помещено опровержения мистицизма, свойственного, к сожалению, этому знаменитому писателю и который, т. е. мистицизм, хотя и не в очень большой дозе, проник и в это его письмоПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 57, лл. 1-2 об. (копия рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 268). Эта и следующая заметки написаны после получения письма Н. А. Энгельгардта (см. примеч. к письму 194 (преамбулу)), в котором тот откликался на присланные ему Н. П. Петерсоном экземпляры федоровских публикаций в газете «Дон», в том числе оттиски письма Ф. М. Достоевского и предисловия к нему. Письмо Энгельгардта не сохранилось, однако, судя по связанным с ним заметкам Федорова и черновику ответного письма (см. в Т. IV наст. изд., с. 388—390), он отнесся к идее воскрешения негативно, причем основой этого негативного восприятия был «мистический оттенок» учения о долге воскрешения, как оно излагалось в письме Достоевского, а мистицизм, по мысли Энгельгардта, был «больною стороной» духа великого писателя. Суждение Энгельгардта было болезненно воспринято Федоровым, вызвало раскаяние в попытке использовать имя Достоевского для привлечения внимания к идеям всеобщего дела. Отсюда — особая пристрастность и резкость в оценке письма Ф. М. Достоевского как в данных заметках, так и в посвященной Достоевскому подглавке работы «Супраморализм», где речь также идет о письме последнего Петерсону (см. Т. I наст. изд., с. 418-421). Федоров теперь не только не стремится искать новые точки соприкосновения с мыслью писателя, но, напротив, всячески подчеркивает свои расхождения с ним, указывает те места письма, в которых выразилось недопонимание учения о воскрешении, не созерцательно-мистического, а активно-творческого, предполагающего реальную деятельность человечества в природе и космосе. Мистицизм в данном случае ассоциируется у Федорова именно с пассивным предвосхищением (чают, предвидят-предчувствуют, но палец о палец не ударят для «осуществления чаемого»), с ослаблением активно-волевого начала, является характерной чертой веры в трансцендентное воскрешение. По учению же имманентного воскрешения, то, что ныне предвосхищается лишь в мистическом озарении, должно быть достигнуто реально в процессе всеобщего дела, совокупная деятельность человечества направляется к тому, чтобы «свершающееся в храме таинственно стало явным вне храма» (Т. II наст. изд., с. 48). См. также примеч. В. А. Кожевникова к статье Н. Ф. Федорова «О нравственности и мистицизме у Ницше» (там же, с. 141).. Признав долг воскрешения, он, конечно, признал воскрешение делом знания человеками своих тел, как и слепой силы всей природы. И христианство признает, что то, что ныне является для нас тáинственно, непостижимо, мистически в Евхаристии, высшем из всех таинств, будет явно, понятно, постигаемо, т. е. нами самими воспроизводимо, воссозидаемо при всеобщем воскрешении как [исполнении] воли Божией, явленной в деле всечеловеческом. Теперь не только мир не наше представление, а даже наше тело вовсе не наше. Только воскрешение делает человека обладателем своего тела, т. е. имеющим жизнь в себе.

Благодаря этой ошибке, Н. А. Энгельгардт видит в учении о долге воскрешения — Мистицизм. Если бы Энгельгардт обладал хотя бы небольшою проницательностью, то он легко бы заметил, что предисловие приписывает Достоевскому такие мысли, которые наверное никогда не приходили ему в голову, действительно зараженную мистицизмом, и отличаются скорее чем-то совершенно противоположным мистицизму. Нужно быть лишенным всякой проницательности, чтобы не заметить, что предисловие, прикрываясь авторитетным именем Достоевского, старается провести свои собственные мысли. Предисловие напоминает несколько апокрифы, в которых над своими сочинениями надписывались уважаемые имена. Правда, самое письмо Достоевского (очевидно!) оставлено неприкосновенным, хотя в нем (т. е. письме) есть такие места, которые было бы лучше опустить, — как, например, рассуждение о телах, какими они будут по воскресении, — <места,> которые плохо вяжутся с долгом воскрешенияВ своем письме Достоевский касался вопроса о повоскресном преображении, об изменении физической природы человека «в первом воскресении», делая некоторые предположения о том, какими именно будут новые тела («уж одно то, что наступит бессмертие, прекратится брак и рождение детей, свидетельствует, что тела в первом воскресении, назначенном быть на земле, будут иные тела, не теперешние, то есть такие, может быть, как Христово тело по воскресении его, до вознесения в Пятидесятницу?» (Достоевский. 30(I), 14)). Говоря, что это рассуждение писателя «плохо вяжется с учением о воскрешении», Федоров опять-таки имеет в виду пассивную форму высказывания: будут, а не «будут достигнуты» в процессе работы человечества над своей физической природой, в труде «психо-физиологической регуляции» («наше тело будет нашим делом»). Кроме того, предположения Достоевского о будущих телах, верные по существу, кажутся Федорову неопределенными и расплывчатыми на фоне его собственных идей о направлении процесса обожения, трансформации природы человека в совершенную и бессмертную, о свойствах будущего организма («полноорганность», «последовательное вездесущие», «естественное тканетворение», «душезрение», неслиянно-нераздельное существование каждого «я» в соборе с другими личностями и т. д.).; а главное — самое воскрешение для него было лишь мыслию, о которой можно поговорить на досуге, а не таким делом, от которого зависит решение всех самых жгучих вопросовФраза вызвана следующим местом письма Ф. М. Достоевского: «Сегодня я прочел их (анонимно) Владимиру Сергеевичу Соловьеву [...]. Я нарочно ждал его, чтобы ему прочесть Ваше изложение идей мыслителя, так как нашел в его воззрении много сходного. Это нам дало прекрасных 2 часа» (Достоевский. 30(I), 14)..

***

27Стихотворение В. А. Кожевникова «Да приидет Царствие Твое!» (текст стихотворения и историю его создания см. в примеч. 180 к «Статьям о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 731-732) было опубликовано в № 11 «Русского вестника» за 1897 г. (с. 288-290). Стихотворение появилось с подзаголовком «Посвящается Н. Ф. Федорову». Толкование Федорова на данное стихотворение не было напечатано и в настоящее время утрачено; возможно, набросками к нему являются две заметки, сохранившиеся в фонде Н. П. Петерсона (текст их см.: Т. III наст. изд., с. 540-541).

28В «Русском обозрении» в 1897 г. была напечатана поэма В. А. Кожевникова «Лука Элладский». Ни письмо Ф. М. Достоевского, ни предисловие к нему Н. Ф. Федорова в журнале не появились.

29Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 57, лл. 1-2 об. (копия рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 268). Эта и следующая заметки написаны после получения письма Н. А. Энгельгардта (см. примеч. к письму 194 (преамбулу)), в котором тот откликался на присланные ему Н. П. Петерсоном экземпляры федоровских публикаций в газете «Дон», в том числе оттиски письма Ф. М. Достоевского и предисловия к нему. Письмо Энгельгардта не сохранилось, однако, судя по связанным с ним заметкам Федорова и черновику ответного письма (см. в Т. IV наст. изд., с. 388—390), он отнесся к идее воскрешения негативно, причем основой этого негативного восприятия был «мистический оттенок» учения о долге воскрешения, как оно излагалось в письме Достоевского, а мистицизм, по мысли Энгельгардта, был «больною стороной» духа великого писателя. Суждение Энгельгардта было болезненно воспринято Федоровым, вызвало раскаяние в попытке использовать имя Достоевского для привлечения внимания к идеям всеобщего дела. Отсюда — особая пристрастность и резкость в оценке письма Ф. М. Достоевского как в данных заметках, так и в посвященной Достоевскому подглавке работы «Супраморализм», где речь также идет о письме последнего Петерсону (см. Т. I наст. изд., с. 418-421). Федоров теперь не только не стремится искать новые точки соприкосновения с мыслью писателя, но, напротив, всячески подчеркивает свои расхождения с ним, указывает те места письма, в которых выразилось недопонимание учения о воскрешении, не созерцательно-мистического, а активно-творческого, предполагающего реальную деятельность человечества в природе и космосе. Мистицизм в данном случае ассоциируется у Федорова именно с пассивным предвосхищением (чают, предвидят-предчувствуют, но палец о палец не ударят для «осуществления чаемого»), с ослаблением активно-волевого начала, является характерной чертой веры в трансцендентное воскрешение. По учению же имманентного воскрешения, то, что ныне предвосхищается лишь в мистическом озарении, должно быть достигнуто реально в процессе всеобщего дела, совокупная деятельность человечества направляется к тому, чтобы «свершающееся в храме таинственно стало явным вне храма» (Т. II наст. изд., с. 48). См. также примеч. В. А. Кожевникова к статье Н. Ф. Федорова «О нравственности и мистицизме у Ницше» (там же, с. 141).

30В своем письме Достоевский касался вопроса о повоскресном преображении, об изменении физической природы человека «в первом воскресении», делая некоторые предположения о том, какими именно будут новые тела («уж одно то, что наступит бессмертие, прекратится брак и рождение детей, свидетельствует, что тела в первом воскресении, назначенном быть на земле, будут иные тела, не теперешние, то есть такие, может быть, как Христово тело по воскресении его, до вознесения в Пятидесятницу?» (Достоевский. 30(I), 14)). Говоря, что это рассуждение писателя «плохо вяжется с учением о воскрешении», Федоров опять-таки имеет в виду пассивную форму высказывания: будут, а не «будут достигнуты» в процессе работы человечества над своей физической природой, в труде «психо-физиологической регуляции» («наше тело будет нашим делом»). Кроме того, предположения Достоевского о будущих телах, верные по существу, кажутся Федорову неопределенными и расплывчатыми на фоне его собственных идей о направлении процесса обожения, трансформации природы человека в совершенную и бессмертную, о свойствах будущего организма («полноорганность», «последовательное вездесущие», «естественное тканетворение», «душезрение», неслиянно-нераздельное существование каждого «я» в соборе с другими личностями и т. д.).

31Фраза вызвана следующим местом письма Ф. М. Достоевского: «Сегодня я прочел их (анонимно) Владимиру Сергеевичу Соловьеву [...]. Я нарочно ждал его, чтобы ему прочесть Ваше изложение идей мыслителя, так как нашел в его воззрении много сходного. Это нам дало прекрасных 2 часа» (Достоевский. 30(I), 14).

*Кажется, только «Новое Время» упомянуло о письме Достоевского и сделало выдержку из него, и при этом не преминуло заметить, что письмо Достоевского отличается туманностью; но где туман — в письме Достоевского или в голове автора заметки «Нового Времени», — об этом ничего не сказано, вопреки известному совету Гёте.

*Ибо для людей XIX века, как и для животных, воскрешение не заключает в себе ничего привлекательного.

**Но и прочитавшие Предисловие под влиянием письма Достоевского признали его мистическм!???!