Критика Михайловского не осуждение

Критика Михайловского не осуждение, не брань только под видом Позднышева самого Толстого, который самого себя казнит, называя развратником, а вместе и самовосхваление: Позднышев бессилен, говорит критик, против соблазнов, а пред ним, Михайловским, бессильны соблазны, и потому он одобряет существование соблазнов (соблазнов мануфактурных, художественных), признавая и в «Крейцеровой сонате» присутствие соблазнительной силыПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 21 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 114). Заметка является откликом на статью философа-публициста и литературного критика Николая Константиновича Михайловского (1842—1904) «О Крейцеровой сонате», вошедшую в серию его «Писем о разных разностях» (печатались в газете «Русские ведомости» в 1890—1891 гг., а затем вошли в сборник «Литература и жизнь» (СПб., 1892)). Н. К. Михайловский увидел в главном герое толстовской повести Позднышеве «тонкое и глубокое изображение одного из типов развратной души». И с этой точки зрения позднышевское отрицание плотской любви, для критика, — не плод нравственного переворота, а всего лишь оборотная сторона слабости духа, бессилия перед соблазнами, следствие развращенного взгляда на вещи. Развратной душе, указывал Михайловский, всюду мерещится разврат, отсюда и нелепое убеждение Позднышева в опасности «играть "Крейцерову сонату" в салонах при декольтированных дамах», и его мысль о противоестественности плотской любви, хотя сам герой знал «только голую, обнаженную, животную любовь». Критикуя декларации Позднышева, которые, по мысли Михайловского, лишь отчасти отражают мнения самого Толстого, публицист выступал за очеловечение любви, за полноту истинного чувства, в котором нераздельны близость телесная и духовная (Н. К. Михайловский. Сочинения. СПб., 1897, с. 761-771).
В своей оценке «Крейцеровой сонаты» Н. Ф. Федоров стоял на иных позициях. Для него в половом соединении и размножении — один из корней глубочайшей дисгармонии природного порядка вещей, дисгармонии, ощущаемой из всех живых существ лишь человеком. Хотя рождение и связано с самым пиком жизненных сил особи, с моментом полового сладострастия, но неизбежной обратной стороной рождения является истощение сил родителей, медленное вытеснение их из жизни. Радости чувственной любви — лишь приманка, отвлечение от истинной цели человеческого существования. И с этой точки зрения выступление Толстого против той системы ценностей, в которой превознесена и романтизирована чувственная любовь, возведена «в высшую поэтическую цель стремлений людей» и обращает себе на службу их лучшие силы, не могло не быть близко мыслителю. Добавим, нравственная позиция Толстого в отношении проблемы любви отчасти и формировалась под воздействием взглядов Федорова, его критики современного общества как общества несовершеннолетних, «блудных сынов», «вечных женихов и невест», ублажению которых служит весь торгово-промышленный уклад жизни, ориентированный на потребление, наслаждение, комфорт. Однако если Толстой в своей повести и в «Послесловии» к ней остановился на проповеди воздержания и брато-сестринских отношений между супругами, то Федоров, считавший «отрицательное целомудрие», сохранение аскетической девственности далеко не достаточным (это борьба лишь оборонительная, которая при своей абсолютизации приведет лишь к самоубийству человеческого рода), выступил с идеей «положительного целомудрия», обращения родотворной энергии в созидательные, воскресительные мощности. Ведь в человеке против необузданной, разлитой по всей природе стихии полового сладострастия и размножения встает отсутствующее в животном мире чувство любви к родителям, заботы о них, стремление поддерживать их слабеющие силы. В этом сыновнем чувстве человек как бы идет против природы, не только поддерживая жизнь в осужденном ею на смерть, но и рождая в религиозных культах мысль о возвращении утраченного, о воскрешении. Именно в свете сыновнего долга получает истинное значение идея любви и брака — как союза «сынов и дочерей человеческих», воскресителей. И речь уже идет не об угашении эротического потенциала личности, а о том, чтобы силы и энергии, реализующиеся в слепом биологическом рождении, направить на сознательное творческое воссоздание родителей и предков, для чего необходима полнота знания своего организма, с одной стороны, и обладания внешним миром, с другой. Федоровская идея трансформации родотворной энергии в преобразующую и воскресительную, в светлую энергию творчества бессмертной, духоносной жизни оказалась близка В. С. Соловьеву, который в статьях «Смысл любви», «Жизненная драма Платона» выдвигал в качестве конечной задачи любви «восстановление [...] целости человеческой личности, создание абсолютной индивидуальности», «торжество над смертью», «превращение смертного в бессмертное», достижение «совершенного всеединства» (Соловьев. 7, 29, 45-47), а затем, уже в XX в., была развита А. К. Горским в работе «Огромный очерк» (А. К. Горский, Н. А. Сетницкий. Сочинения. М., 1995, с. 185-266; подробнее см.: С. Г. Семенова. Тайны Царствия Небесного. М.. 1994, с. 251-259, 358-381).. Нагота и т. п. только на развращенных действует соблазнительно, говорит критик, подобный Михайловскому, желая узаконить существование развращающей литературы и искусства, а несчастные, имеющие плоть и кровь, не желая казаться развращенными, смотрят, слушают, читают, даже хвалят развращающие произведения и действительно развращаютсяК этому Н. П. Петерсон в копии сделал следующую приписку: «Написал это человек, на которого действительно никакие соблазны не действовали, были в отношении его совершенно бессильны»..

Если брак становится в начале, а смысл жизни в конце повести <(«Крейцерова Соната»)>, то это показывает, что последний, т. е. смысл или цель жизни, получил такой животрепещущий интерес, что желание узнать его равняется желанию у читателей романов узнать развязку романа.

***

48Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 21 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 114). Заметка является откликом на статью философа-публициста и литературного критика Николая Константиновича Михайловского (1842—1904) «О Крейцеровой сонате», вошедшую в серию его «Писем о разных разностях» (печатались в газете «Русские ведомости» в 1890—1891 гг., а затем вошли в сборник «Литература и жизнь» (СПб., 1892)). Н. К. Михайловский увидел в главном герое толстовской повести Позднышеве «тонкое и глубокое изображение одного из типов развратной души». И с этой точки зрения позднышевское отрицание плотской любви, для критика, — не плод нравственного переворота, а всего лишь оборотная сторона слабости духа, бессилия перед соблазнами, следствие развращенного взгляда на вещи. Развратной душе, указывал Михайловский, всюду мерещится разврат, отсюда и нелепое убеждение Позднышева в опасности «играть "Крейцерову сонату" в салонах при декольтированных дамах», и его мысль о противоестественности плотской любви, хотя сам герой знал «только голую, обнаженную, животную любовь». Критикуя декларации Позднышева, которые, по мысли Михайловского, лишь отчасти отражают мнения самого Толстого, публицист выступал за очеловечение любви, за полноту истинного чувства, в котором нераздельны близость телесная и духовная (Н. К. Михайловский. Сочинения. СПб., 1897, с. 761-771).
В своей оценке «Крейцеровой сонаты» Н. Ф. Федоров стоял на иных позициях. Для него в половом соединении и размножении — один из корней глубочайшей дисгармонии природного порядка вещей, дисгармонии, ощущаемой из всех живых существ лишь человеком. Хотя рождение и связано с самым пиком жизненных сил особи, с моментом полового сладострастия, но неизбежной обратной стороной рождения является истощение сил родителей, медленное вытеснение их из жизни. Радости чувственной любви — лишь приманка, отвлечение от истинной цели человеческого существования. И с этой точки зрения выступление Толстого против той системы ценностей, в которой превознесена и романтизирована чувственная любовь, возведена «в высшую поэтическую цель стремлений людей» и обращает себе на службу их лучшие силы, не могло не быть близко мыслителю. Добавим, нравственная позиция Толстого в отношении проблемы любви отчасти и формировалась под воздействием взглядов Федорова, его критики современного общества как общества несовершеннолетних, «блудных сынов», «вечных женихов и невест», ублажению которых служит весь торгово-промышленный уклад жизни, ориентированный на потребление, наслаждение, комфорт. Однако если Толстой в своей повести и в «Послесловии» к ней остановился на проповеди воздержания и брато-сестринских отношений между супругами, то Федоров, считавший «отрицательное целомудрие», сохранение аскетической девственности далеко не достаточным (это борьба лишь оборонительная, которая при своей абсолютизации приведет лишь к самоубийству человеческого рода), выступил с идеей «положительного целомудрия», обращения родотворной энергии в созидательные, воскресительные мощности. Ведь в человеке против необузданной, разлитой по всей природе стихии полового сладострастия и размножения встает отсутствующее в животном мире чувство любви к родителям, заботы о них, стремление поддерживать их слабеющие силы. В этом сыновнем чувстве человек как бы идет против природы, не только поддерживая жизнь в осужденном ею на смерть, но и рождая в религиозных культах мысль о возвращении утраченного, о воскрешении. Именно в свете сыновнего долга получает истинное значение идея любви и брака — как союза «сынов и дочерей человеческих», воскресителей. И речь уже идет не об угашении эротического потенциала личности, а о том, чтобы силы и энергии, реализующиеся в слепом биологическом рождении, направить на сознательное творческое воссоздание родителей и предков, для чего необходима полнота знания своего организма, с одной стороны, и обладания внешним миром, с другой. Федоровская идея трансформации родотворной энергии в преобразующую и воскресительную, в светлую энергию творчества бессмертной, духоносной жизни оказалась близка В. С. Соловьеву, который в статьях «Смысл любви», «Жизненная драма Платона» выдвигал в качестве конечной задачи любви «восстановление [...] целости человеческой личности, создание абсолютной индивидуальности», «торжество над смертью», «превращение смертного в бессмертное», достижение «совершенного всеединства» (Соловьев. 7, 29, 45-47), а затем, уже в XX в., была развита А. К. Горским в работе «Огромный очерк» (А. К. Горский, Н. А. Сетницкий. Сочинения. М., 1995, с. 185-266; подробнее см.: С. Г. Семенова. Тайны Царствия Небесного. М.. 1994, с. 251-259, 358-381).

49К этому Н. П. Петерсон в копии сделал следующую приписку: «Написал это человек, на которого действительно никакие соблазны не действовали, были в отношении его совершенно бессильны».