[про]грессом, т. е. признанием превосходства младших над старшими, последующих над предыдущими

[про]грессом, т. е. признанием превосходства младших над старшими, последующих над предыдущимиПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 6, ед. хр. 69, л. 4—4 об. Ранее опубликовано как фрагмент письма к В. А. Кожевникову: Сочинения 1982, с. 639-641. Заметка важна приводимыми в ней фактами, свидетельствующими о заинтересованном отношении Л. Н. Толстого к идеям Н. Ф. Федорова в первые годы знакомства с ним.. Толстой — этот потомок по прямой линии Хама, признающий только внешнее, охотно отдает предыдущих в жертву последующих. Осуждая, или не одобряя чувства предыдущих, т. е. отцов, к сынам, он совершенно не признает сострадания в последующих к отцам. Когда он, не видев детей в течение целого месяца, почувствовал радость при свидании с ними, то каялся в ней, осудил в себе ее как слабость.

Если бы рожденные почувствовали, что рождающие, давая им жизнь, сами теряют ее, свою жизнь, то что они признали бы своим делом, своею обязанностью? Когда рожденные, достигши полноты роста, чувствуют в себе избыток сил в то самое время, когда у их родителей оказывается недостаток <сил>, то вышесказанный вопрос об их обязанности к родителям требует решения. Не задавая себе этого вопроса, как и все животные, подчиняясь слепой силе, чувственному влечению, заменяя братский союз для возвращения жизни отцам брачным сочетанием, человек повторяет в сокращенном виде мировой процесс жизни и всей Истории, совершенно не сознавая происходящего в них, <не сознавая того, что происходит> в брачной чете.

Толстой признавал неестественность брака для человека, но отрицая его, он ничего не ставил на его место. Конечно, воздержанием от сочетания и рождения не сохранить жизни. Нужно познание и управление процессом жизни, чтобы начать дело возвращения жизни отцам, т. е. воскрешение всеобщее — это и будет Царство Божие, новое небо и новая земля.

В довольно близком к этому изложению виде Толстому известно было это учение о воскрешении. В беседе с Троицким, профес<сором> психологии, и другими членами Психологического общества Толстой даже излагал это учение, конечно, в смешном виде, предлагая автора этой теории избрать членом Психологического общества. Так Троицкий передавал этот разговор БуслаевуДанный эпизод имел место в 1880‑х гг., но не ранее 1884 г., поскольку Психологическое общество при Московском университете возникло только в этом году. Троицкий — см. примеч. 119 к «Отечествоведению» — Т. III наст. изд., с. 611. Буслаев — см. примеч. 2 к письму 43. Позднее, комментируя этот эпизод, А. К. Горский замечал: «Что касается домысла Федорова, будто Толстой излагал проф. Троицкому и прочим московским психологам учение о воскрешении нарочно в смешном виде, то, конечно, об этом не может быть и речи. Это всецело плод позднейшего раздраженного отношения учителя к обманувшему его надежды и изменившему ученику. Федорову легче думать, что он в сущности ничего не потерял в Толстом, что Толстой и прежде лишь в шутку приближался к его заветным мыслям. На самом деле, разумеется, ни о какой шутке, ни о каком оттенке насмешки над самим учением, ни об "улыбке" Л. Н. Толстого в подобного рода выступлениях думать не приходится» (А. К. Горностаев (А. К. Горский). Перед лицем смерти. Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров, с. 16). Вывод Горского о серьезности отношения Толстого к идеям Федорова подтверждается и высказываниями самого писателя: см., например, письмо к В. И. Алексееву от 15-30? ноября 1881 г.: «Он составил план общего дела всего человечества, имеющего целью воскрешение всех людей во плоти. Во-первых, это не так безумно, как кажется. (Не бойтесь, я не разделяю и не разделял его взглядов, но я так понял их, что чувствую себя в силах защитить эти взгляды перед всяким другим верованием, имеющим внешнюю цель)» // Толстой. 63, 80-81; письмо И. М. Ивакину от 12 ноября 1891 (Толстой. 66, 85). См. также заметку Федорова «В конце сентября 1881 познакомился с Толстым...» (Т. IV наст. изд., с. 48); запись И. М. Ивакина от 5 июля 1885, в которой он приводит следующее мнение Льва Николаевича о центральном пункте учения Федорова: «...с философской точки зрения его построение правильно, он прав, ставя человечеству такую задачу, если только отодвигать ее исполнение в бесконечность времени» (Т. IV наст. изд., с. 519). Небезынтересно и свидетельство Н. Н. Черногубова, вспоминавшего о фразе Л. Н. Толстого: «…если бы у меня не было своего учения, я был бы последователем учения Николая Федоровича!» (цит. по: А. К. Горностаев (А. К. Горский). Перед лицем смерти. Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров, с. 6) — об этом высказывании Толстого как адресованном самому Федорову упоминает и Н. П. Петерсон («Толстой [...] говорил ему самому, что был бы последователем его учения, если бы не имел своего» // Н. П. Петерсон. Н. Ф. Федоров и его книга «Философия общего дела» в противоположность учению Л. Н. Толстого «о непротивлении» и другим идеям нашего времени, с. 74).. Даже на обычное возражение, как же уместятся на земле воскрешенные поколения, Толстой, по словам Троицкого, отвечал, конечно, с улыбкою, что и это предусмотрено: Царство знания и управления не ограничено землею. Таким или чем-нибудь подобным отвечал Толстой, вызвав неудержимый смех всех присутствующих. Конечно, Толстой не настолько знал это учение, чтобы не смешивать с другими, ничего общего с ним не имеющими. Так, прислал он однажды некоего (кажется) Никифорова, мужа Засулич. Никифоров на основании известного статистического вывода об увеличении средней продолжительности жизни делал заключение к бессмертиюЛев Павлович Никифоров (1848—1917) — публицист, народник. С Л. Н. Толстым познакомился в 1884 г., разделял многие его идеи, принимал участие в издательстве «Посредник». В 1890—1900‑е гг. занимался переводческой деятельностью (среди его переводов — книги английского богослова-натуралиста Г. Дрюммонда «Естественный закон в духовном мире» и «Восхождение человека»). Был женат на сестре Веры Засулич Екатерине Ивановне. Как вспоминал Л. П. Никифоров, уже в первую встречу с Л. Н. Толстым, когда он во время разговора заметил: «...меня поражает слепота людей, гоняющихся за ничтожными пустяками и не желающих понять, что задача человечества состоит в достижении бессмертия и воскресения умерших», — Толстой вдруг остановил его и спросил: «Вы, стало быть, знакомы с Федоровым?» и, узнав, что Никифоров в первый раз слышит эту фамилию, обещал свести его со знаменитым библиотекарем Румянцевского музея. Как сообщал Л. П. Никифоров, знакомство это вскоре состоялось, причем Л. Н. Толстой, как и обещал, предварительно побывал у Федорова и рассказал ему о своем новом знакомом (Л. П. Никифоров. Воспоминания о Л. Н. Толстом // Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник. М.-Л., 1928, с. 225-227). О том, каковы именно были взгляды Никифорова на бессмертие, отчасти свидетельствуют два его письма Л. Н. Толстому, написанные в 1885 г., т. е. уже после встречи с Федоровым. Отталкиваясь от евангельских текстов, публицист приходил к выводу, что смысл и цель человеческого существования состоит в стяжании вечной жизни: «...все могущество и состоит для человечества в достижении бессмертия, как Всемогущество Бога и заключается в его мощи животворить, вечно животворить и никогда не умирать; значит и для человечества вопрос о всемогуществе есть вопрос о достижении бессмертия». При этом возможность преодоления смертности Никифоров полагал сугубо на путях нравственного совершенствования личности, основы которого, по его мнению, были раскрыты Толстым: «Не дойдут ли когда-нибудь физиологи до признания, что человек, как и все животные, отравляет себя не только нравственно, но и физически злобой, и что бессмертным будет тот, кто никогда не чувствовал ни малейшей злобы и не отравлял свой организм тем смертоносным ферментом, который вырабатывается в нем под влиянием злобы? Злоба решительно ко всему — не может жить. Любящий и ко всему любовно относящийся не может умереть». В рассуждениях Л. П. Никифорова о бессмертии присутствовали и некоторые, впрочем, весьма слабые, отголоски его беседы с Федоровым: мысль о том, что сознание смертности является отличительной чертой человека («Всегда, как и ныне, с тех пор как человек начал себя сознавать, его немолчно преследовал вопрос: Кто и как лишает его блага всех благ — жизни — и что будет затем»), утверждение, что победа над смертью должна быть всеобщей: «...стать бессмертными могут только все люди, а не единичные субъекты, при смертности остальных». Касался Никифоров и вопроса о воскрешении, ссылаясь при этом на те евангельские цитаты, которые любил приводить сам Н. Ф. Федоров: «Христос [...] нас научил, как быть бессмертными здесь на земле, а если и умрем, то воскреснуть не бесплотными духами, а живыми людьми, такими, как все воскрешенные Христом: "Ибо как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет. Истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю я, и он сотворит и больше сих сотворит!" Вся 17‑ая глава от Иоанна подтверждает это, равно как и то, что Христос посылал Апостолов: "Идите, проповедуйте, что приблизилось царство Небесное. Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте". Как жить — указано Вами согласно учению Христа так ясно и прелестно, что лучшего и желать нельзя. Для чего жить — на это, кажется мне, ответ вполне согласный с нашими реальными знаниями дает опять-таки учение Христа. — Жить для того, чтобы эта жизнь была вечна, а умершие воскресли; таким образом мы обретаем ответы на оба жизненные вопроса [...] Только истинной жизнью достигается вечная жизнь и воскрешение, вне этой истинной жизни нет путей для достижения ни того, ни другого, и люди обрекают и себя, и умерших на нирвану» (все цитаты из писем Л. П. Никифорова к Л. Н. Толстому здесь и ниже даются по собранию Государственного Музея Толстого. Выражаем искреннюю признательность Т. Г. Никифоровой, предоставившей нам возможность ознакомиться с текстами этих писем).
В первом из цитируемых нами писем Толстому Л. П. Никифоров спрашивал писателя о проблеме «вечных мук», занимавшей, как известно, и Федорова, и Соловьева (см. в примеч. 175): «Я бы умолял Вас разъяснить те места Евангелия, где Христос говорит о геенне огненной. Здесь столько антихристианского, что непонятно, как оно могло попасть в проповедь о милосердии и всепрощении. Нет ли тут позднейших вставок?» Л. Н. Толстой отвечал следующее: «На сердечный вопрос о будущей жизни я себе не мог ничего другого ответить, как то, что сказал кто-то из древних: "Где мы будем после смерти? — Там, где те, которые еще не родились". [...] Чем добрее моя жизнь, тем вернее воскресение или будущая жизнь, и тем спокойнее я встречаю эту смерть. Будем жить так, чтобы воскреснуть. Дальше никогда никто не пойдет, да и некуда» (Толстой. 63, 317-318). Что касается пророчества о «геенне огненной», то писатель отверг его как недоразумение: «...перепутали, не расслушали или сами выдумали» (там же, с. 318). Одновременно Л. П. Никифорову отвечал близкий в те годы Толстому В. Ф. Орлов, поставив в центр своего письма вопрос о воскрешении. Орлов не отрицал воскресения — но только в перспективе времени, когда «истина [...] как абсолютное добро явится и как свет, и как живот». В нынешнем же несовершенном мире считал воскрешение ненужным и бессмысленным: «А было ли бы добром воскресить всех умерших для всех жизненных мук и страданий и для той лжи царящей, которая есть вечный источник и этих страданий? Наших друзей мучили, убивали и ты хочешь их воскресить, чтобы их снова убивали и без конца убивали?» (цит. по: Толстой. 63, 319, 320). Судя по письму В. Ф. Орлова, Л. П. Никифоров никак не подчеркивал момент преображения в воскресительном процессе, — что было «необходимом условием» для Федорова, который к тому же считал воскрешение частью всеобъемлющего процесса регуляции и внешнего мира, и природы человека, когда как раз и должны быть созданы условия «для жизни вечной» «в свете и добре».
В связи с темой бессмертия и воскрешения у Никифорова интересны воспоминания последнего о В. С. Соловьеве, в которых, кстати, приведено имя Федорова. Рассказывая о своих беседах с В. С. Соловьевым, Л. П. Никифоров пишет: «Главной занимавшей нас темой был вопрос о смысле любви. В моей статье по этому вопросу, исходя из положения, что мы происходим от одноклеточных организмов, которые не умирают — так как деление есть не смерть, а размножение, — я задавал себе вопрос, каким образом и откуда у многоклеточных, более сложных организмов, могла появиться смерть. Я приходил к заключению, что для той основной жизненной клетки, которая составляет наше "Я", смерти тоже нет, а существует лишь временное замирание; внешние орудия клетки отпадают и составляют то, что мы называем трупом. Статья эта понравилась Соловьеву; он советовал непременно отделать ее для печати. При этом он не раз вспоминал Федорова, известного библиотекаря Румянцевского музея. Замечательно хороший человек этот, убежденный приверженец всеобщего воскресенья, вызывал вполне заслуженное уважение таких людей, как Толстой и Соловьев» (Л. П. Никифоров. Из воспоминаний о Владимире Сергеевиче Соловьеве // Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991, с. 202)., конечно, для будущих поколений, что прямо противоположно учению об обращении слепой, рожд<ающей> и умерщ<вляющей> силы в управляемую разумом, т. е. в воссозидающую и оживляющую все прошедшие поколения. Хотя объединение есть необходимое условие исполнения долга сыновнего, долга сынов умерших отцов, но следующая фраза Толстого, о которой он говорил, что она должна очень понравиться признающим вообще общее дело рода человеческого: «Давайте мы, по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски, по-христиански, налегнем народом, не поднимем ли? Дружней, братцы, разом»Последняя фраза статьи Л. Н. Толстого «О переписи в Москве» (Толстой. 25, 181). Подробнее о статье см. примеч. 67., — эта фраза понравиться признающим общее дело не могла, и в этом, конечно, Толстой ошибался. Объединение на одно мгновение вовсе не подходит к соединению всех способностей всех людей или <к> объединению в труде познания слепой силы природы. Это объединение в чувстве глубоко различается от построения храмов в один день, в определенный период времени.

163Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 6, ед. хр. 69, л. 4—4 об. Ранее опубликовано как фрагмент письма к В. А. Кожевникову: Сочинения 1982, с. 639-641. Заметка важна приводимыми в ней фактами, свидетельствующими о заинтересованном отношении Л. Н. Толстого к идеям Н. Ф. Федорова в первые годы знакомства с ним.

164Данный эпизод имел место в 1880‑х гг., но не ранее 1884 г., поскольку Психологическое общество при Московском университете возникло только в этом году. Троицкий — см. примеч. 119 к «Отечествоведению» — Т. III наст. изд., с. 611. Буслаев — см. примеч. 2 к письму 43. Позднее, комментируя этот эпизод, А. К. Горский замечал: «Что касается домысла Федорова, будто Толстой излагал проф. Троицкому и прочим московским психологам учение о воскрешении нарочно в смешном виде, то, конечно, об этом не может быть и речи. Это всецело плод позднейшего раздраженного отношения учителя к обманувшему его надежды и изменившему ученику. Федорову легче думать, что он в сущности ничего не потерял в Толстом, что Толстой и прежде лишь в шутку приближался к его заветным мыслям. На самом деле, разумеется, ни о какой шутке, ни о каком оттенке насмешки над самим учением, ни об "улыбке" Л. Н. Толстого в подобного рода выступлениях думать не приходится» (А. К. Горностаев (А. К. Горский). Перед лицем смерти. Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров, с. 16). Вывод Горского о серьезности отношения Толстого к идеям Федорова подтверждается и высказываниями самого писателя: см., например, письмо к В. И. Алексееву от 15-30? ноября 1881 г.: «Он составил план общего дела всего человечества, имеющего целью воскрешение всех людей во плоти. Во-первых, это не так безумно, как кажется. (Не бойтесь, я не разделяю и не разделял его взглядов, но я так понял их, что чувствую себя в силах защитить эти взгляды перед всяким другим верованием, имеющим внешнюю цель)» // Толстой. 63, 80-81; письмо И. М. Ивакину от 12 ноября 1891 (Толстой. 66, 85). См. также заметку Федорова «В конце сентября 1881 познакомился с Толстым...» (Т. IV наст. изд., с. 48); запись И. М. Ивакина от 5 июля 1885, в которой он приводит следующее мнение Льва Николаевича о центральном пункте учения Федорова: «...с философской точки зрения его построение правильно, он прав, ставя человечеству такую задачу, если только отодвигать ее исполнение в бесконечность времени» (Т. IV наст. изд., с. 519). Небезынтересно и свидетельство Н. Н. Черногубова, вспоминавшего о фразе Л. Н. Толстого: «…если бы у меня не было своего учения, я был бы последователем учения Николая Федоровича!» (цит. по: А. К. Горностаев (А. К. Горский). Перед лицем смерти. Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров, с. 6) — об этом высказывании Толстого как адресованном самому Федорову упоминает и Н. П. Петерсон («Толстой [...] говорил ему самому, что был бы последователем его учения, если бы не имел своего» // Н. П. Петерсон. Н. Ф. Федоров и его книга «Философия общего дела» в противоположность учению Л. Н. Толстого «о непротивлении» и другим идеям нашего времени, с. 74).

165Лев Павлович Никифоров (1848—1917) — публицист, народник. С Л. Н. Толстым познакомился в 1884 г., разделял многие его идеи, принимал участие в издательстве «Посредник». В 1890—1900‑е гг. занимался переводческой деятельностью (среди его переводов — книги английского богослова-натуралиста Г. Дрюммонда «Естественный закон в духовном мире» и «Восхождение человека»). Был женат на сестре Веры Засулич Екатерине Ивановне. Как вспоминал Л. П. Никифоров, уже в первую встречу с Л. Н. Толстым, когда он во время разговора заметил: «...меня поражает слепота людей, гоняющихся за ничтожными пустяками и не желающих понять, что задача человечества состоит в достижении бессмертия и воскресения умерших», — Толстой вдруг остановил его и спросил: «Вы, стало быть, знакомы с Федоровым?» и, узнав, что Никифоров в первый раз слышит эту фамилию, обещал свести его со знаменитым библиотекарем Румянцевского музея. Как сообщал Л. П. Никифоров, знакомство это вскоре состоялось, причем Л. Н. Толстой, как и обещал, предварительно побывал у Федорова и рассказал ему о своем новом знакомом (Л. П. Никифоров. Воспоминания о Л. Н. Толстом // Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник. М.-Л., 1928, с. 225-227). О том, каковы именно были взгляды Никифорова на бессмертие, отчасти свидетельствуют два его письма Л. Н. Толстому, написанные в 1885 г., т. е. уже после встречи с Федоровым. Отталкиваясь от евангельских текстов, публицист приходил к выводу, что смысл и цель человеческого существования состоит в стяжании вечной жизни: «...все могущество и состоит для человечества в достижении бессмертия, как Всемогущество Бога и заключается в его мощи животворить, вечно животворить и никогда не умирать; значит и для человечества вопрос о всемогуществе есть вопрос о достижении бессмертия». При этом возможность преодоления смертности Никифоров полагал сугубо на путях нравственного совершенствования личности, основы которого, по его мнению, были раскрыты Толстым: «Не дойдут ли когда-нибудь физиологи до признания, что человек, как и все животные, отравляет себя не только нравственно, но и физически злобой, и что бессмертным будет тот, кто никогда не чувствовал ни малейшей злобы и не отравлял свой организм тем смертоносным ферментом, который вырабатывается в нем под влиянием злобы? Злоба решительно ко всему — не может жить. Любящий и ко всему любовно относящийся не может умереть». В рассуждениях Л. П. Никифорова о бессмертии присутствовали и некоторые, впрочем, весьма слабые, отголоски его беседы с Федоровым: мысль о том, что сознание смертности является отличительной чертой человека («Всегда, как и ныне, с тех пор как человек начал себя сознавать, его немолчно преследовал вопрос: Кто и как лишает его блага всех благ — жизни — и что будет затем»), утверждение, что победа над смертью должна быть всеобщей: «...стать бессмертными могут только все люди, а не единичные субъекты, при смертности остальных». Касался Никифоров и вопроса о воскрешении, ссылаясь при этом на те евангельские цитаты, которые любил приводить сам Н. Ф. Федоров: «Христос [...] нас научил, как быть бессмертными здесь на земле, а если и умрем, то воскреснуть не бесплотными духами, а живыми людьми, такими, как все воскрешенные Христом: "Ибо как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет. Истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю я, и он сотворит и больше сих сотворит!" Вся 17‑ая глава от Иоанна подтверждает это, равно как и то, что Христос посылал Апостолов: "Идите, проповедуйте, что приблизилось царство Небесное. Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте". Как жить — указано Вами согласно учению Христа так ясно и прелестно, что лучшего и желать нельзя. Для чего жить — на это, кажется мне, ответ вполне согласный с нашими реальными знаниями дает опять-таки учение Христа. — Жить для того, чтобы эта жизнь была вечна, а умершие воскресли; таким образом мы обретаем ответы на оба жизненные вопроса [...] Только истинной жизнью достигается вечная жизнь и воскрешение, вне этой истинной жизни нет путей для достижения ни того, ни другого, и люди обрекают и себя, и умерших на нирвану» (все цитаты из писем Л. П. Никифорова к Л. Н. Толстому здесь и ниже даются по собранию Государственного Музея Толстого. Выражаем искреннюю признательность Т. Г. Никифоровой, предоставившей нам возможность ознакомиться с текстами этих писем).
В первом из цитируемых нами писем Толстому Л. П. Никифоров спрашивал писателя о проблеме «вечных мук», занимавшей, как известно, и Федорова, и Соловьева (см. в примеч. 175): «Я бы умолял Вас разъяснить те места Евангелия, где Христос говорит о геенне огненной. Здесь столько антихристианского, что непонятно, как оно могло попасть в проповедь о милосердии и всепрощении. Нет ли тут позднейших вставок?» Л. Н. Толстой отвечал следующее: «На сердечный вопрос о будущей жизни я себе не мог ничего другого ответить, как то, что сказал кто-то из древних: "Где мы будем после смерти? — Там, где те, которые еще не родились". [...] Чем добрее моя жизнь, тем вернее воскресение или будущая жизнь, и тем спокойнее я встречаю эту смерть. Будем жить так, чтобы воскреснуть. Дальше никогда никто не пойдет, да и некуда» (Толстой. 63, 317-318). Что касается пророчества о «геенне огненной», то писатель отверг его как недоразумение: «...перепутали, не расслушали или сами выдумали» (там же, с. 318). Одновременно Л. П. Никифорову отвечал близкий в те годы Толстому В. Ф. Орлов, поставив в центр своего письма вопрос о воскрешении. Орлов не отрицал воскресения — но только в перспективе времени, когда «истина [...] как абсолютное добро явится и как свет, и как живот». В нынешнем же несовершенном мире считал воскрешение ненужным и бессмысленным: «А было ли бы добром воскресить всех умерших для всех жизненных мук и страданий и для той лжи царящей, которая есть вечный источник и этих страданий? Наших друзей мучили, убивали и ты хочешь их воскресить, чтобы их снова убивали и без конца убивали?» (цит. по: Толстой. 63, 319, 320). Судя по письму В. Ф. Орлова, Л. П. Никифоров никак не подчеркивал момент преображения в воскресительном процессе, — что было «необходимом условием» для Федорова, который к тому же считал воскрешение частью всеобъемлющего процесса регуляции и внешнего мира, и природы человека, когда как раз и должны быть созданы условия «для жизни вечной» «в свете и добре».
В связи с темой бессмертия и воскрешения у Никифорова интересны воспоминания последнего о В. С. Соловьеве, в которых, кстати, приведено имя Федорова. Рассказывая о своих беседах с В. С. Соловьевым, Л. П. Никифоров пишет: «Главной занимавшей нас темой был вопрос о смысле любви. В моей статье по этому вопросу, исходя из положения, что мы происходим от одноклеточных организмов, которые не умирают — так как деление есть не смерть, а размножение, — я задавал себе вопрос, каким образом и откуда у многоклеточных, более сложных организмов, могла появиться смерть. Я приходил к заключению, что для той основной жизненной клетки, которая составляет наше "Я", смерти тоже нет, а существует лишь временное замирание; внешние орудия клетки отпадают и составляют то, что мы называем трупом. Статья эта понравилась Соловьеву; он советовал непременно отделать ее для печати. При этом он не раз вспоминал Федорова, известного библиотекаря Румянцевского музея. Замечательно хороший человек этот, убежденный приверженец всеобщего воскресенья, вызывал вполне заслуженное уважение таких людей, как Толстой и Соловьев» (Л. П. Никифоров. Из воспоминаний о Владимире Сергеевиче Соловьеве // Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991, с. 202).

166Последняя фраза статьи Л. Н. Толстого «О переписи в Москве» (Толстой. 25, 181). Подробнее о статье см. примеч. 67.