Статья — «В чем счастье»

Статья — «В чем счастье» — доказывает только, что счастья нет и у тех, которых считают обыкновенно счастливымиПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 68 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 370). Заметка является откликом на X главу работы Л. Н. Толстого «В чем моя вера». Большая часть этой главы впервые была напечатана в журнале «Русское богатство» (1886, № 1, с. 133-149) под заголовком «В чем счастие?» и в таком виде перепечатывалась в собраниях сочинений Л. Н. Толстого, издававшихся С. А. Толстой, являясь единственным пропущенным цензурой отрывком сочинения «В чем моя вера» (см. ее также в отд. сб.: «В чем счастие?» М., 1901, куда она вошла вместе с другими статьями Толстого и повестью «Смерть Ивана Ильича»).
Центральное место статьи «В чем счастие?» занимала критика ценностных установок современной цивилизации, полагающей достоинство и счастье человека в успешной погоне за мишурными ценностями жизни: «Всякий бьется из всех сил, чтобы приобресть то, что не нужно для него, но требуется от него учением мира и отсутствие чего составляет его несчастие. И как только он приобретет то, что требуется, от него потребуется еще другое и еще другое, и так без конца идет эта Сизифова работа, губящая жизни людей. [...] Нынче приобрел поддевку и калоши, завтра — часы с цепочкой, послезавтра — квартиру с диваном и лампой, после — ковры в гостиную и бархатные одежды, после — дом, рысаков, картины в золотых рамах, после — заболел от непосильного труда и умер. Другой продолжает ту же работу и также отдает жизнь тому же Молоху, также умирает и также сам не знает, зачем он делает все это» (Толстой. 23, 123). Искусственной жизни горожан, забывших об истинном учении Христа, Толстой противопоставлял жизнь естественную, обусловленную действительными нуждами, образ которой виделся ему в сельском, крестьянском быте. При этом писатель-моралист выделял пять «главных условий земного счастья»: «жизнь такая, при которой не нарушена связь человека с природой, т. е. жизнь под открытым небом, при свете солнца, при свежем воздухе, общение с землей, растениями, животными»; «любимый и свободный труд», включающий в себя и физическую работу, полезную для здоровья; семья, ценность которой, по мнению Толстого, вовсе не сознается в нынешнем извращенном обществе; «свободное, любовное общение со всеми разнообразными людьми мира» вне всяких социальных, сословных перегородок и, наконец, «здоровье и безболезненная смерть» (там же, с. 418-421).
Федоров, коротко перечисляя выделенные Толстым условия и сопровождая их полемическими репликами, выпускает четвертое условие (будучи с ним согласным), а на его место ставит пятое условие.
Мнение Н. Ф. Федорова о статье «В чем счастие?», близкое высказанному в данной заметке, записал И. М. Ивакин (см.: Т. IV наст. изд., с. 523).. Потому-то буддизм и рождается в этом сословии.

Но то счастье, которое он <автор статьи> предлагает мнимым (глаголемым?) счастливцами (интеллигенции, горожанам), не считается счастием теми, которые пользуются им, этим счастьем (крестьяне).

Жить под открытым небом? Но где же на земле есть небо, настолько родственное нам, чтобы можно было жить под ним, не защищаясь от него, небо, которое было бы истинным, т. е. показывалось таким, каким оно есть в действительности, и притом благим, родственным, доступным. Очевидно, что то, что автор вопроса о «счастьи» считает решенным, есть только начало вопроса.
Труд <— но труд> есть именно средство для разрешения вопроса о неродственном, т. е. скрытном и враждебном отношении природы (неба) к нам.
Семья составляет условие счастья, — но семья хорошая, а хорошая есть вопрос; да и хорошая семья не может быть окончательною целью.
Безболезненная смерть есть бессмыслица; но если бы можно было достигнуть <такой смерти>, то нужно указать средство.

В заключение автор говорит, что смерть и болезнь мы всегда будем иметьСвое рассуждение об условиях счастья Толстой заканчивал следующим выводом: «Учение Христа о том, что жизнь нельзя обеспечить, а надо всегда всякую минуту быть готовым умереть, несомненно лучше, чем учение мира о том, что надо обеспечить свою жизнь, — лучше тем, что неизбежность смерти и необеспеченность жизни остаются теми же при учении мира и при учении Христа, но сама жизнь, по учению Христа, не поглощается уже вся без остатка праздным занятием мнимого обеспечения своей жизни, а становится свободной и может быть отдана единой свойственной ей цели — благу себе и людям». И хотя «болеть, страдать, умирать» человек, следующий Христовым заповедям, «будет так же, как и все [...], жить он будет несомненно счастливее» (Толстой. 23,426-427)., т. е. уничтожает все предшествующее рассуждение. Если будем иметь болезнь и смерть, то будем иметь и нищих, потому что голод, болезнь и смерть происходят из одного источника.

***

46Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 68 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 370). Заметка является откликом на X главу работы Л. Н. Толстого «В чем моя вера». Большая часть этой главы впервые была напечатана в журнале «Русское богатство» (1886, № 1, с. 133-149) под заголовком «В чем счастие?» и в таком виде перепечатывалась в собраниях сочинений Л. Н. Толстого, издававшихся С. А. Толстой, являясь единственным пропущенным цензурой отрывком сочинения «В чем моя вера» (см. ее также в отд. сб.: «В чем счастие?» М., 1901, куда она вошла вместе с другими статьями Толстого и повестью «Смерть Ивана Ильича»).
Центральное место статьи «В чем счастие?» занимала критика ценностных установок современной цивилизации, полагающей достоинство и счастье человека в успешной погоне за мишурными ценностями жизни: «Всякий бьется из всех сил, чтобы приобресть то, что не нужно для него, но требуется от него учением мира и отсутствие чего составляет его несчастие. И как только он приобретет то, что требуется, от него потребуется еще другое и еще другое, и так без конца идет эта Сизифова работа, губящая жизни людей. [...] Нынче приобрел поддевку и калоши, завтра — часы с цепочкой, послезавтра — квартиру с диваном и лампой, после — ковры в гостиную и бархатные одежды, после — дом, рысаков, картины в золотых рамах, после — заболел от непосильного труда и умер. Другой продолжает ту же работу и также отдает жизнь тому же Молоху, также умирает и также сам не знает, зачем он делает все это» (Толстой. 23, 123). Искусственной жизни горожан, забывших об истинном учении Христа, Толстой противопоставлял жизнь естественную, обусловленную действительными нуждами, образ которой виделся ему в сельском, крестьянском быте. При этом писатель-моралист выделял пять «главных условий земного счастья»: «жизнь такая, при которой не нарушена связь человека с природой, т. е. жизнь под открытым небом, при свете солнца, при свежем воздухе, общение с землей, растениями, животными»; «любимый и свободный труд», включающий в себя и физическую работу, полезную для здоровья; семья, ценность которой, по мнению Толстого, вовсе не сознается в нынешнем извращенном обществе; «свободное, любовное общение со всеми разнообразными людьми мира» вне всяких социальных, сословных перегородок и, наконец, «здоровье и безболезненная смерть» (там же, с. 418-421).
Федоров, коротко перечисляя выделенные Толстым условия и сопровождая их полемическими репликами, выпускает четвертое условие (будучи с ним согласным), а на его место ставит пятое условие.
Мнение Н. Ф. Федорова о статье «В чем счастие?», близкое высказанному в данной заметке, записал И. М. Ивакин (см.: Т. IV наст. изд., с. 523).

47Свое рассуждение об условиях счастья Толстой заканчивал следующим выводом: «Учение Христа о том, что жизнь нельзя обеспечить, а надо всегда всякую минуту быть готовым умереть, несомненно лучше, чем учение мира о том, что надо обеспечить свою жизнь, — лучше тем, что неизбежность смерти и необеспеченность жизни остаются теми же при учении мира и при учении Христа, но сама жизнь, по учению Христа, не поглощается уже вся без остатка праздным занятием мнимого обеспечения своей жизни, а становится свободной и может быть отдана единой свойственной ей цели — благу себе и людям». И хотя «болеть, страдать, умирать» человек, следующий Христовым заповедям, «будет так же, как и все [...], жить он будет несомненно счастливее» (Толстой. 23,426-427).