Заметки личного характера

Необходимое дополнение¹⁷⁴Печатается по: OP РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 49, л. 1. (копия рукой В. А. Кожевникова — к. 3, ед. хр. 4, л. 170). Заметка набросана на одинарном листке, весь ее текст перечеркнут рукой Н. Ф. Федорова. Вверху листка над заглавием «Необходимое дополнение» зачеркнуто: «О юбилее Христианства», «К юбилею материального успеха». На обороте того же листка — текст «Воронежская рождественская выставка...» (см. Т. III наст. изд., с. 202). Это позволяет предположить, что заметка написана Федоровым в начале 1899 г.
По поводу данной заметки Н. П. Петерсон писал В. А. Кожевникову: «Я не сомневаюсь, что три детских впечатления относятся, т. е. испытаны самим Н<иколаем> Ф<едорови>чем. О черном хлебе он мне говорил не раз; я помню даже, что видел он этот хлеб в барской усадьбе, где жил с матерью, а м<ожет> б<ыть> и не с матерью, этого хорошо не помню, но усадьба эта была в Елатомском уезде [...] А если черный хлеб произвел впечатление именно на Н<ико>лая Ф<едорови>ча, то несомненно и два других впечатления испытаны им же. Я, по крайней мере, нисколько в этом не сомневаюсь» (письмо от 21 июля 1904 // ОР РГБ, ф. 657, к. 10, ед. хр. 24, л. 63). На оригинале заметки рукой В. А. Кожевникова сделана помета: «К биографии».

«От детских лет — говорит он, — сохранились у меня три воспоминания. Видел я черный, пречерный хлеб, которым, говорили при мне, питались крестьяне в какой-то, вероятно, голодный год. Слышал же я в детстве войны объяснение на мой вопрос об ней, который меня привел в страшное недоумение: на войне люди стреляют друг в друга... Наконец, узнал я не о том, что есть и неродные, и чужие, а что сами родные — не родные, а чужие». Тут есть что-то похожее на легенды, которые приписывают людям, совершившим что-либо подходящее к этим воспоминаниям.

***

По первому пункту обвинения могу только сказать: «грешен»¹⁷⁵Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 24, л. 2-2 об. Поводом для данной заметки послужило анонимное письмо следующего содержания, поданное в библиотеку Румянцевского музея:
«Некоторые из посетителей читального зала, зная Вашу, Милостивый Государь, готовность сделать возможно более удобным пользование книгами, позволяют себе обратиться к Вам со следующим заявлением и просьбой.
Замечено, что:
1) Клочки, на которых пишутся требования, иногда пропадают.
2) Очередь не всегда соблюдается, так что некоторые посетители принуждены бывают долго сидеть в ожидании получения книг.
3) Не все неудовлетворенные требования доходят до Вашего сведения.
4) От дежурных чиновников в читальне иногда получаются ответы, что требуемых книг вовсе нет в библиотеке, тогда как по записке другого посетителя является несуществующая в библиотеке книга и притом в тот же день.
5) Жалобы к Вам не доходят по скромности одних посетителей и по незнанию, куда обратиться, других.
На основании этого некоторые из посетителей просят Вас, Милостивый Государь, если найдете это возможным и полезным, завести книгу для записывания требований с особой графой для отметок, выдана ли книга и если не выдана, то по какой причине (нет, занята).
Этим:
1) Устраняются вышеуказанные неудобства для публики.
2) Представляется возможность самим посетителям проверить, действительно ли книга находится на руках, у кого и с какого времени.
3) Представляется возможность Вам контролировать чиновников, знать во всякое время, на какие книги наибольший спрос и т. п.
4) В случае пропажи книги возможно знать, когда книга была еще в библиотеке и у кого. Лучше было бы, если бы при библиотеке имелось например 2-3 книги: тогда одна книга остается в читальном зале, а по другим можно набирать уже потребованные.
Вообще подобное ведение дела везде и особенно в общественных библиотеках приносит желаемую пользу.
Если музей задался хорошими целями и затрачивает для общей пользы, быть может, тысячи, то не будет ли согласно с его целями ввести подобное улучшение и не найдете ли Вы, как представитель этого учреждения, возможным прибавить грошовый расход на содержание книг при библиотеке.
NB . Мы никого не хотели бы обвинять в небрежном исполнении обязанностей, но обращаемся с подобным заявлением, будучи убеждены, что от него ожидается некоторая польза.
Дежурные же чиновники, к чести их будь сказано, очень внимательны к заявлениям посетителей».
Оригинал письма сохранился среди бумаг Н. Ф. Федорова (ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 74, лл. 1-2 об.). Был ли сам Федоров адресатом письма или же оно обращено к кому-то из музейской администрации (например, к библиотекарю), сказать пока трудно. Во всяком случае, анонимный автор вполне мог адресоваться и к Николаю Федоровичу (косвенным образом на это указывает начало письма: «...зная Вашу, Милостивый Государь, готовность сделать возможно более удобным пользование книгами...»), «повышая» в должности «дежурного чиновника». Подобным образом ошибся не он один: художник Л. О. Пастернак в своих воспоминаниях о Федорове, написанных много лет спустя после кончины мыслителя, представил его как директора библиотеки: «Заведовал огромной Румянцевской библиотекой маленький согбенный старичок. [...] Заметно было, что он живо интересовался всем и заботился о том, чтобы посетитель в поисках нужного материала возможно шире и полнее был обслужен» (Л. О. Пастернак. Записи разных лет. М., 1975, с. 144). Реальный объем деятельности Федорова в библиотеке многократно превышал его должностные обязанности, не говоря уже о той «интеллектуальной и духовной власти» (выражение сослуживца Федорова С. П. Щурова), которой обладал он в Румянцевском музее.
Претензии, предъявленные в анонимном письме к работе читального зала, Федоров, предельно щепетильный и честный во всем, что касалось его библиотечного «служения», всецело принял на собственный счет.
Что касается датировки данной заметки и вызвавшего ее анонимного письма, то можно предположить, что она относится к 1897 г. На эту мысль наводит то обстоятельство, что в Отчете Музеев за этот год в разделе, посвященном работе библиотеки, появилось следующее объяснение причин отказов на книги: «Относительно отказов следует заметить, что далеко не все они происходят от отсутствия требуемых книг в библиотеке; отчасти это зависит от того, что требования поступают раньше, чем цензурные комитеты успевают их доставить в Музей, а отчасти от таких неточностей и сокращений в требованиях, которые не всегда мог разгадать даже такой опытный библиограф, как наш дежурный при каталоге» — т. е. Н. Ф. Федоров («Отчет Московского Публичного и Румянцевского музеев за 1897 г.». М., 1898, с. 42-43).. Прибавлю к этому, что мера, предлагаемая анонимом, говорящим не от одного только своего лица, бессильна исправить меня. Она напоминает мне только, что пора уступить свое место другому. Не угодно ли будет анониму занять мое место? Очень сожалею, что я могу только оставить свое место, и оставлю его, определить же кого-либо не в моей воле. На 2‑й пункт обвинения, гласящий, что очередь в выдаче книг не всегда соблюдается, нужно сказать, что она никогда не соблюдается и не должна соблюдаться: если посетитель обращается с требованием такой книги, которая у дежурного находится под рукой, то такое требование должно быть немедленно удовлетворено, хотя бы другие посетители, гораздо прежде заявившие свои требования, треснули от зависти и от любви к очереди.

3‑й пункт не заслуживает опровержения.

По 4‑му пункту бывала вина и на моей стороне.

Хотя я и называюсь дежурным, но любезности, высказанной в конце письма дежурным, не могу принять на свой счет. Любезность эта, очевидно, относится к тем дежурным, которых аноним видел в читальной зале¹⁷⁶Н. Ф. Федоров работал не непосредственно в читальном зале Румянцевского музея, а в каталожной. В его обязанности входил поиск книг по каталогу и подбор их в хранилище (отчет Московского Публичного и Румянцевского музеев за 1898 г. (М., 1899) называет Федорова «заведующим библиотечным каталогом»); выдачей же книг непосредственно в читальном зале ведали еще два дежурных чиновника: один из них работал с 10 до 15, второй — с 15 до 20 ч. Кроме того, в библиотеке (в каталожной и в читальном зале) работали так называемые «вольнотрудящиеся» — сотрудники, не состоявшие в штате.. Обвинение же, очевидно, относится ко мне, хотя и возможное дело, что аноним и не знает о моем существовании.

Из 5‑го же пункта видно, что недовольны все посетители читального зала, а не жалуются только одни по скромности, а другие — по незнанию.

***

Все пять статей (от 5 июля до 22‑го), напечатанные в Асхабаде (город и газета), этом бесцензурном оазисе среди цензурной России¹⁷⁷Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 153 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 4, ед. хр. 5, лл. 6-8). Заметка написана осенью 1901 г. Пять статей (от 5 июля до 22‑го), напечатанные в Асхабаде — статья Н. Ф. Федорова «Самодержавие», помещенная Н. П. Петерсоном в газете «Асхабад». Статья печаталась по частям и была помещена не в пяти, а в семи номерах газеты (от 5, 6, 10, 11, 19, 21 и 22 июля). Федоров, говоря о пяти номерах, вероятно, имеет в виду ту часть, которая называлась собственно «Самодержавие», — она действительно занимала пять номеров, но не с 5, а с 10 по 22 июля; 5 же и 6 июля были напечатаны статьи «Еще об историческом значении царского титула» и «Ответ на вопрос — "Что такое Россия"», — в конечном итоге, уже после асхабадской публикации, они стали считаться частями «Самодержавия», но в то время мыслились и Федоровым, и Петерсоном как отдельные статьи. Подробнее о публикациях в «Асхабаде» см. преамбулы к «Самодержавию» — Т. II наст. изд., с. 439-441 и к разделу «Асхабадская полемика». Город Асхабад и выходящая в нем газета названы Н. Ф. Федоровым «бесцензурным оазисом среди цензурной России», поскольку эта, да и все последующие асхабадские публикации мыслителя, в отличие от прежних — московских и воронежских — излагали учение «всеобщего дела» прямо, не соединяя его с конкретными, частными темами, не скрываясь за «отечествоведением» и «музейно-библиотечным делом». И несмотря на действительно беспрецедентную открытость в обсуждении самых смелых вопросов, статьи проходили, ни одна из них не была отвергнута по соображениям цензуры, ни одна не подверглась искажающей правке.
В данной заметке Н. Ф. Федоров откликается на статью Н. П. Петерсона «К пересмотру системы нашего образования», которая предшествовала публикации «Самодержавия» («Асхабад», 5 июля 1901, № 186). В статье Н. П. Петерсон касался проблемы реформы средней школы, которая в 1901 г. непосредственно встала на повестку дня (о деятельности правительства по подготовке реформы, работе комиссии под председательством тогдашнего министра народного просвещения П. С. Ванновского и полемике в печати о будущей школе см. примеч. 1 к письму 240). Он указывал, что для выяснения вопроса о том, в каком направлении двигаться школьным преобразованиям и как сделать русскую школу истинно национальной, следует прежде всего уяснить цель просвещения, понять, «что такое Россия и что такое Самодержавие, в котором, — по убеждению русского народа, — сила и значение России». «Без уяснения же этого, — писал Петерсон, — преобразование существующей системы образования должно ограничиться лишь урезками в одном, прибавками в другом, предоставлением учащимся большей или меньшей свободы, сущность же останется та же, и наши учебные заведения, несмотря на введение нового предмета преподавания "Отечествоведения" — будут по-прежнему выпускать из своих стен людей, чуждых своим семьям, своему отечеству». Вопрос о просвещении, подчеркивал публицист, неотделим от вопроса о цели и смысле жизни; прежде всего нужно дать себе отчет, «к чему, к какому делу будем готовить детей наших». В связи с этим Петерсон и предлагал вниманию читателей статьи, в которых вопрос о смысле царской власти и назначении России выражен с наибольшей полнотой и цельностью. Эти статьи, указывал он, принадлежат «человеку, который во всю долгую жизнь, прожитую одиноко и совершенным аскетом, все силы своего глубокого и великого ума, все средства, которые дают ему обширные и всесторонние знания, обращал на разрешение вопроса не о том, — "почему сущее существует?" — вопрос любопытства, только ума, которым занята наука, равнодушная к результатам своих исследований, — а о том, "почему живущее страдает и умирает", "почему мiр не мир", т. е. на уяснение причин небратского состояния мiра и на выяснение условий, при которых причины, приводящие к небратству, будут устранены». Обосновывая затем причины, по которым он, публикатор, решается отдать в печать статьи без ведома того, кто их написал, Н. П. Петерсон указывал на то, что делает это «в интересах самого автора, который писал статьи для того, чтобы они были прочтены и поняты; на гонорар за статьи он не рассчитывает, потому что смотрит на торговлю своими произведениями как на святотатство; по мнению автора печатаемых статей, выносить на рынок произведения мысли, чувства, души есть постыднейшее из всего, что делает постыдного человек».
Из следующего далее текста статьи «К пересмотру системы нашего образования» явствует, что прямой выход в печать со статьями Федорова Н. П. Петерсон предпринял с надеждой на то, что на них будет обращено внимание лиц, причастных к школьной реформе, и, быть может, автор статей даже будет привлечен к работе над проектом новой «истинно-национальной» школы.
Откликаясь в данной заметке на статью Н. П. Петерсона, Н. Ф. Федоров делает поправки к той ее части, где речь идет о нем самом., составляют самую крутую, беспощадную переоценку всех ценностей. В них внушается глубочайшее презрение ко всему, к чему в течение четырех веков проповедывалось уважение, любовь, и требуется во имя не веры лишь, а во имя (единого) разума и воли, или долга, величайшее благоговение к тому, <к> чему в течение четырех веков внушалось презрение. Уже одно указание, что автор первоначальный этих статей смотрит на продажу литературных произведений как на святотатство, делает Толстого лицемером, а Ницше искренним эксплуататором, который вышел за пределы нынешнего весьма ограниченного добра, но в пределах зла остался. Но не нужно забывать, что автор вовсе не осуждает частной собственности, а относит ее к состоянию несовершеннолетия и даже литературную собственность осуждает лишь в ее крайностях, как это видно из статьи «Плата за цитаты»¹⁷⁸Эту статью Н. Ф. Федорова см. в Т. III наст. изд., с. 487-489..

При обращении вопроса о том, «почему сущее существует», т. е. знания для знания, знания сословного, в вопрос «почему живущее голодает, болеет и умирает», пределы знания не сокращались, ибо для решения последнего вопроса на деле нужно было «всё» сделать предметом знания и «всех» сделать познающими, что и нужно иметь в виду при пересмотре системы нашего образования. К сожалению, упущен был момент, когда можно было напомнить о истинно национальной школе, однако вовсе не враждебной всемирной, проектированной еще сто лет тому назад, но до сих пор еще не исполненной¹⁷⁹Статья «О национальной школе сто лет тому назад» была составлена Н. Ф. Федоровым при участии В. А. Кожевникова летом 1901 г. (см. письма 240-245 и письмо В. А. Кожевникова Н. Ф. Федорову от 12 июня 1901 — Т. IV наст. изд., с. 439-445, 597-598). Намерение опубликовать статью в «Новом времени» не было осуществлено., <не осуществленной>, как об этом было предсказано неизвестным пророком, <утверждавшим>, что Россия на таких Фуссах, т. е. на немецких ногах, далеко не уйдет¹⁸⁰Федоров упоминает пометку неизвестного автора на отзыве петербургского академика Николая Фусса о записке В. Н. Каразина «О приложении электричества к потребностям человека» (1818) — см. об этом в статье «Каразин, как метеороург, а не метеоролог» (Т. II наст. изд., с. 261-262)., ибо на этих ногах не только идти, но даже стоять нельзя, и школа действительно пала. Комиссия 23‑х признала падение классической школы и необходимость национальной¹⁸¹Федоров имеет в виду комиссию реформы средней школы, заседавшую в июне 1901 г. под председательством П. С. Ванновского (о деятельности комиссии, ее решениях и их оценке в печати см. примеч. 1 к письму 240).. Сказав, что национальная школа та, которая изучает нацию, т. е. отечествоведение, Комиссия сочла свою <миссию> исполненною, так что на этих 46‑<ти> ногах Россия и одного шага не сделала.

В разбираемой статье «К пересмотру...» о том, кто задался вопросом «Почему живущее страдает и умирает», вовсе не следовало говорить, что он обладает обширными и всесторонними познаниями, потому что он именно не был ученым, ибо обращался к сим последним как неученый, впрочем, указывая и разъясняя им их должное положение, именно сословное, и происхождение их идей из этого ложного положения. Они, ученые, как и Толстой, — поклонники слепой естественной силы, силы, не управляемой разумом, эволюции, рождения, словом, поклонники смерти. Не следовало говорить и о силах великого и глубокого ума, т. е. о таланте умственном, ибо величайшая мысль, что «Братство сынов» в самом строгом смысле немыслимо без воскрешения отцов (ибо воскрешение есть результат знания и любви сынами отцов, <знания и любви> своего прошлого, доказанных делом, а от этого знания и любви зависит и взаимное знание сынов, т. е. братство), — и небольшой ум, даже величайшую бездарность, могла сделать плодотворным в высшей степени.

Тот, кто заменил вопрос «о богатстве и бедности» вопросом «о смерти и жизни», не мог аскетизм считать добродетелью, как эпикуреизм — благом¹⁸²В статье «К пересмотру системы нашего образования» Н. П. Петерсон дважды упомянул об аскетическом образе жизни автора печатаемых статей, о «сурово-аскетической во всем обстановке» («Асхабад», 5 июля 1901, № 186). Однако сам Н. Ф. Федоров не любил, когда его называли аскетом; и хотя сам не мог жить иначе, никогда не стремился предлагать свой образ жизни моделью для других (смысл жизненного аскетизма Федорова очень точно выразил Ю. П. Бартенев: «Мать, у которой опасно болен ребенок, забывает о еде, о всем, что не касается любимого существа, и проявляет непостижимую силу: в таком состоянии прожил и Николай Федорович всю свою жизнь. Для своего дела он забывал все, что привлекает нас» (Ю. П. Бартенев. Памяти Н. Ф. Федорова // Русский архив, 1904, № 1, с. 192)). В системе учения всеобщего дела, призывающего к полноте обожения, аскетический путь — лишь борьба оборонительная, аскетизм и эпикуреизм такие же антиномии, как эгоизм и альтруизм; и как последней диаде мыслитель противопоставляет идею соборности, жизни «со всеми и для всех», так первой — идею «положительного целомудрия», преображения духовно-телесного состава человека..

***

Эти статьи — «По поводу народного дома» и «Блаженная жизнь» — это самая злая насмешка судьбы¹⁸³Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 111 (копия рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 408). Заметка написана в начале 1902 г. и отражает те горькие чувства, которые испытывал Н. Ф. Федоров в связи с ходом асхабадской полемики, начатой Н. П. Петерсоном без его ведома. Недоброжелательный и во многом насмешливый отклик Pensoso («Блаженная жизнь» // Асхабад, 3 января 1902, № 3) на статью Н. П. Петерсона «По поводу статей о Народном доме» («Асхабад», 30 декабря 1901, № 364) Н. Ф. Федоров отчасти объяснял серьезными, с его точки зрения, неточностями в изложении учения «всеобщего дела», допущенными Н. П. Петерсоном в статье (подробнее см. преамбулу к разделу «Асхабадская полемика»).. Конечно, Петерсон не хотел отдать на посмеяние, а вышло именно так! Трудно выбрать более неудачное название, как «Блаженная жизнь». Блаженный синоним юродивого. Этим названием начата насмешка, которую продолжает Pensoso, запоздалый поклонник давно, очень давно забытого Бокля¹⁸⁴Данная фраза вызвана заключительными словами статьи Pensoso «Блаженная жизнь», идущими вслед за обвинением Н. П. Петерсона в ограничении своего идеала одной лишь религиозной сферой и в клевете на науку: «Да, таковы мысли автора. Между тем лучшие умы человечества старались подойти к вопросу с другой совсем стороны. Напоминаю слова Бокля в его "Истории цивилизации": "устраните невежество, тогда будет место для религии"».. Чем же заменить «блаженная»? — бессмертная, воссозданная, воскрешенная, всеобщим трудом воспроизведенная¹⁸⁵Свои поправки к определению будущего повоскресного состояния Н. Ф. Федоров дал в статье «По поводу статей г-на Pensoso "Блаженная жизнь" и "Кругом да около"» («Асхабад», 3 марта 1902, № 62)..

***

Вопрос о поэме брошен, ну, и черт его возьми!¹⁸⁶Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 128 (копия рукой В. А. Кожевникова — к. 3, ед. хр. 3, л. 50). Заметка написана в начале марта 1902 г. Н. Ф. Федоров выслал тогда Н. П. Петерсону через В. А. Кожевникова свою статью «Последнее слово к г‑ну Pensoso», в которой объявлял о прекращении с ним полемики за невозможностью вести таковую с публицистом, который не только не стремится вникнуть в сказанное его оппонентами, но еще и намеренно передергивает их мысли. Однако почти сразу же решил написать новую статью, более общего характера, — «Полемика и война, или "О двух войнах"». В этой статье была развита мысль о задаче журналистики, конспективно набросанная в печатаемой заметке. Вопрос о поэме брошен — речь идет о поэме В. А. Кожевникова «Цена жизни», написанной по прямому внушению Н. Ф. Федорова, о безуспешных попытках мыслителя подвигнуть своего младшего друга к ее опубликованию и о собственных статьях и заметках по поводу поэмы (в следующем наброске указано, что комментарий к поэме был уничтожен). Подробнее см. примеч. 181 к «Статьям о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 732-734. Асхабадская полемика настолько безнадежна, что если бы даже Черногубов предложил напечатать статьи о национальной школе, то я, как утопающий, который хватается за соломинку или, по турецкой пословице, хватается даже за змею, принял бы его предложение. Но не лучше ли утонуть, чем принять лукавое предложение?..¹⁸⁷Предложение Н. Н. Черногубова, вероятно, было высказано в рамках проекта издания сочинений Н. Ф. Федорова, о котором В. А. Кожевников сообщал Н. П. Петерсону в письме от 17 марта 1902 г. (слова об утопающем, хватающемся «даже за змею», были почти дословно приведены в этом письме). Статьи о национальной школе — речь идет о статьях и заметках Н. Ф. Федорова, относящихся к лету 1901 г. и связанных с вопросом реформы средней школы (подробнее см. примеч. 1 к письму 240). И если я хочу сказать еще несколько слов по поводу Асхабадской полемики, то только для того, чтобы точнее показать, при каких условиях возможен с обожателями полемики разговор, прекращающий спор.

Проект обращения полемики в совещание. Дезинфицирование журналистики находится в тесной связи с проектом соединения всеобщего обязательного образования со всеобщеобязательною воинскою повинностью для обращения сей последней в исследование слепой силы [и превращения этой силы] в управляемую разумом. То есть: журналистика есть или должна быть средством объединения в деле познания всех сил, от которых зависят голод, болезни и смерть.

***

Черногубов уже не раз обращался ко мне с предложением напечатать, как он выражается, Opera omnia¹⁸⁸Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 19, лл. 11 об. — 12 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 3, л. 27, 46). Заметка написана на полях одной из заметок к статье «К отрицанию разъединения» и тематически связана с набросанным там же черновым письмом к В. А. Кожевникову (между 10 и 17 марта 1902). Она является свидетельством сложных чувств, которые вызвало у Н. Ф. Федорова предложение Н. Н. Черногубова об издании тома его сочинений (см. примеч. к письму 280 (преамбула), а также примеч. 94 к «Статьям философского содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 680-681). Opera omnia — полное собрание сочинений (лат.).. Отказываясь от этого предложения, я ссылался между прочим и на то, что некоторые бумаги находятся у г. Петерсона. Он просил меня снестись с ним по этому делу. В это собрание, конечно, не войдет комментарий к поэме «Цена жизни», так как я и сам убедился в его ничтожности и предал уничтожению¹⁸⁹Некоторые материалы к «Комментарию» на поэму В. А. Кожевникова «Цена жизни» сохранились в собрании Н. П. Петерсона (см. их в Т. III наст. изд., с. 541-554)..

---

Отдавать в печать сочинение, которое наверное, можно сказать, никто читать не станет, [которое] не принесет ни малейшей прибыли, — не значит ли обманывать издателя?

***

Вопрос о смягчении я поднимать не буду. Приезд же г. Петерсона в Москву за душой докажет мне только, что есть человек, для которого (если только не рассчитывалось им на наживу в будущем) эта душа нужна, тогда как здесь эта душа, т. е. «дело общее для всех, родное для каждого» оказывается чужим для всех и ненужным никому¹⁹⁰Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 10, ед. хр. 34, л. 42-42 об. (копия рукой В. А. Кожевникова — к. 4, ед. хр. 6, л. 278). Заметка написана в первой трети апреля 1902 г. под впечатлением размолвки с В. А. Кожевниковым, которого Н. Ф. Федоров очередной раз упрекал в неверии в учение «всеобщего дела» (см. письма 258-260). В заметке речь идет о планировавшейся поездке Н. П. Петерсона в Москву для помощи Н. Ф. Федорову в работе над окончательным приведением в порядок его бумаг. Вопрос о смягчении я поднимать не буду — фраза вызвана просьбой В. А. Кожевникова смягчить негативное отношение к Н. П. Петерсону, с которым Н. Ф. Федоров не поддерживал контактов после крупной ссоры, случившейся перед его отъездом из Асхабада в апреле 1900 г. (см. ОР РГБ, ф. 657, к. 4, ед. хр. 6, л. 278).. Болезнь специализации обуяла до такой степени всех, что за свое специальное дело каждый готов отказаться от матери, отца, готов все пожертвовать ему. Для меня же враг, но понимающий, который берет это дело, будет гораздо приятнее друга, который отказывается от него или даже стыдится учения о воскрешении!¹⁹¹К слову «враг» В. А. Кожевников в копии заметки делает следующее примечание: «Разумеется Н. Н. Черногубов, предлагавший в эту пору Н<иколаю> Ф<едорови>чу напечатать при посредстве книгоиздательства "Скорпион" его рукописи с вариантами и отчасти чуть ли даже не fac-simile. Издание предполагалось выпустить по очень высокой цене. В течение нескольких недель рукописи им усердно переписывались по вечерам и по ночам. Узнавши об этом, я указал Н<иколаю> Ф<едорови>чу на радикальное противоречие между его собственными убеждениями и убеждениями его будущего издателя. Последовал вышеприведенный ответ и лишь в последние минуты жизни, признавши основательность моих замечаний, Н<иколай> Ф<едорови>ч письмом завещал рукописи в мое распоряжение с определенным воспрещением вверять их в распоряжение кого-либо другого» (ОР РГБ, ф. 657, к. 4, ед. хр. 6, л. 278). Однако утверждение В. А. Кожевникова о том, что под «врагом» Н. Ф. Федоров здесь имеет в виду Н. Н. Черногубова, не представляется верным. Н. Ф. Федоров не мог сказать о Черногубове «враг, но понимающий»: напротив, он всегда считал его «непонимающим» (ср. упреки в возможности атеистического истолкования учения со стороны Черногубова в заметке «Супраморализм, т. е. само христианство...». — Т. III наст. изд., с. 315). Слова же «враг, но понимающий, который берет это дело» относятся к Н. П. Петерсону: его Н. Ф. Федоров как раз считал понимающим учение, но неловким и допускающим ошибки в его изложении (ср. выше в заметке «Эти статьи — "По поводу народного дома" и "Блаженная жизнь" — это самая злая насмешка судьбы»: «Конечно, Петерсон не хотел отдать на посмеяние, а вышло именно так!»). Кроме того, данная фраза перекликается с началом заметки: «…приезд г. Петерсона в Москву за душой докажет мне только, что есть человек, для которого [...] эта душа нужна». Таким образом, В. А. Кожевников ошибается в том, что данная заметка есть ответ на его доводы против публикации рукописей через Н. Н. Черногубова — о Н. Н. Черногубове здесь речи не идет. Кроме того, если верить датировке, даваемой Н. П. Петерсоном заметке «Один (Петерсон) не сумел...», работа над подготовкой черногубовского издания продолжалась и осенью 1902 г., т. е. уже после написания заметки «Вопрос о смягчении я поднимать не буду». Друг, который отказывается от него или даже стыдится учения о воскрешении — сам В. А. Кожевников.

Владимиру Александровичу, который каждую неделю посвящает один день учению^*Мы работали с ним по воскресеньям, целый день. (Примеч. В. А. Кожевникова.), которое ему, конечно, очень несимпатично, делает это великую честь, а мне, принимающему эти услуги, — не делает чести.

И Петерсону нужно подумать, стоит ли поездки записка к учению, никем не признаваемому и всеми отвергаемому.

В неверии Владимира Александровича в сказанное учение я никогда не сомневался и, конечно, винить за это не мог.

Прочитав внимательно письмо¹⁹²Это письмо Н. П. Петерсона не сохранилось., стало для меня ясно, что <Петерсон> твердо решился не приезжать и письмо к нему с приглашением бесполезно¹⁹³Неясно, какое именно письмо имеет в виду Федоров: совместное ли письмо Н. Ф. Федорова и В. А. Кожевникова к Н. П. Петерсону от 17 марта 1902, излагавшее проект возможной передачи рукописей Н. П. Петерсону и содержавшее мысль о том, что для такой передачи потребуется его приезд в Москву, или несохранившееся письмо к Н. П. Петерсону (написанное самим В. А. Кожевниковым или же опять совместно с Н. Ф. Федоровым), о котором упоминается в письме Н. Ф. Федорова к В. А. Кожевникову от 9 апреля 1902 г. и В. А. Кожевникова к Н. Ф. Федорову от 10 апреля 1902 г.. Очень жаль, что Ответ на эпиграф и на открытое письмо, по причине полемичности его, не может быть напечатан, тогда как статья «Полемика и война» не лишена полемики, ибо в ней задет Пенсозо¹⁹⁴Написанный Н.Ф. Федоровым ответ на «Открытое письмо к автору статьи "О свободе совести"», которое появилось в рамках асхабадской полемики в № 52 газеты «Асхабад» от 21 февраля 1902 г., был послан В. А. Кожевниковым Н. П. Петерсону в письме от 17 марта 1902 г., однако напечатан не был. Статья Н. Ф. Федорова «Полемика и война» появилась в № 90 газеты «Асхабад» от 31 марта 1902., чего вовсе не нужно было делать.

***

Как ни много этот г<осподин> наговорил мне худого, исчисля все мои пороки и недостатки (коих действительно много), даже самые мельчайшие, даже лишь зарождавшиеся, поражая своею памятью, или злопамятностью^*Жал<о>ба на недостаток памяти в этом по крайней мере случае была совершенно несправедлива., и страстным желанием найти их как можно больше, но о себе он сказал или открыл, сам того не замечая, самое худшее, окончательно подтвердив то, что хотел отвергнуть. Предоставляя себе право печатать все писанное мною, даже не говоря мне о том, даже не дожидаясь окончательной отделки написанного, не давая возможности убедиться в его годности, что он имел в виду? Всякое слово, написанное десятки лет тому назад, мне ставится в вину, если [даже] я в настоящее время уже не признаю его верным¹⁹⁵Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 6, ед. хр. 68, л. 11 (копия рукой В. А. Кожевникова — к. 4, ед. хр. 6, л. 39). Заметка написана под впечатлением последней размолвки с Н. П. Петерсоном в первой половине сентября 1902 г., приведшей к окончательному разрыву учителя и ученика (об отношениях Н. Ф. Федорова и Н. П. Петерсона в последние годы жизни мыслителя см. примеч. к письму 274 (преамбула)). Данная заметка тематически связана с черновым письмом Н. Ф. Федорова к Н. П. Петерсону, датируемым после 13 сентября 1902 г..

***

Один (Петерсон) не сумел, да и не найдет выгодным вести так дело, т. е. быть между двух огней, а другой не захочет¹⁹⁶Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 82, л. 2. Данная заметка набросана на том же листе, что и заметка «Супраморализм, т. е. само христианство...» (см. Т. III наст. изд., с. 315), и представляет собой ее продолжение. В настоящем издании обе заметки разведены по разным томам, что является ошибкой, — в дальнейшем они должны печататься как один текст (к сожалению, условия подготовки III тома не позволили исправить ошибку тогда, когда она была замечена). Обнаружив этот текст среди бумаг Н. Ф. Федорова, Н. П. Петерсон так комментировал его в письме к В. А. Кожевникову от 20 августа 1913 г.: «Н<иколай> Ф<едорови>ч говорит, что супраморализм имеет двух врагов, из которых один сознательно употребит все усилия сделать его орудием современного атеизма, и это говорится о Черногубове, а другой по неведению, сам того не сознавая, будет помогать первому, бороться же с ним он решительно не в состоянии, — и это говорится, к величайшему огорчению моему, обо мне, при чем Н<иколай> Ф<едорови>ч говорит, что он меня знает и что я не сумею, да и не найду выгодным вести так дело, чтобы быть между двух огней. Надо думать, что это письмо (Н. П. Петерсон счел заметку "Супраморализм, т. е. само христианство..." письмом. — Сост.) было написано после последнего нашего свидания с Н<иколаем> Ф<едоровиче>м, когда я увез в Асхабад черновик статьи под заглавием "Супраморализм"» (ОР РГБ, ф. 657, к. 10, ед хр. 28, лл. 61 об. — 62). Н. П. Петерсон уехал в Асхабад 13 сентября, так что заметка, если следовать его версии, написана после этой даты. Версия эта отчасти подтверждается тем, что в первой части заметки (вошедшей в Т. III) речь идет о статье «Супраморализм», которая «имеет целью предупредить ложное толкование», а именно над этой статьей, выросшей из «Пасхальных вопросов», Н. Ф. Федоров работал в августе-сентябре 1902 г. и в работе над ней ему помогал Н. П. Петерсон (см. примеч. к письму 255 (преамбула)).
Факты, приводимые в печатаемой второй части заметки, относятся к истории подготовки рукописей Н. Ф. Федорова для издания, по инициативе Н. Н. Черногубова, тома его сочинений в издательстве «Скорпион».. Первый мне известен, а о втором я знаю только как о человеке очень хитром и лукавом, который, вероятно, обманывает и меня, и г. Полякова, человека, по-видимому, очень хорошего. Черногубов отдает в переписку на ремингтоне на счет Полякова рукописи, взятые у меня, четко написанные, и даже печатные статьи¹⁹⁷Этот, ранее неизвестный, факт перепечатки рукописей Н. Ф. Федорова за счет Сергея Александровича Полякова (1874—1948), инженера, переводчика, крупного коллекционера, владельца издательства «Скорпион», проливает дополнительный свет на историю собрания бумаг Н. Ф. Федорова в РО ИРЛИ. Как пишет И. А. Савкин, «в хранилище Института русской литературы бумаги Федорова поступили из Литературного музея Всероссийского союза писателей», а в Литературный музей «попали из частного архива Сергея Александровича Полякова» (И. А. Савкин. Бумаги Н. Ф. Федорова из коллекции Института русской литературы // Философия бессмертия и воскрешения. Вып. 1, с. 264-265). Исследователь выдвигает версию о том, что «в коллекцию Полякова бумаги Федорова могли попасть от Николая Николаевича Черногубова» (там же, с. 265). Данная заметка подтверждает эту версию и уточняет, как и когда статьи Н. Ф. Федорова могли оказаться у С. А. Полякова: осенью 1902 г., в период работы над подготовкой издания в «Скорпионе»; кроме того, она указывает, что С. А. Поляков принимал непосредственное участие на самом первом (оказавшемся и последним) этапе этой подготовки, финансируя перепечатку рукописей.
Подтверждает заметка и гипотезу И. А. Савкина о том, что «машинописные списки, хранящиеся в РО ИРЛИ, скорее всего и представляют собой материалы для этого так и не осуществленного издания» (там же, с. 265).. Я в таком только случае [мог бы] себя извинить, если бы, отдавая рукописи Черногубову, знал бы, что г. Поляков предварительно прочитал их и с содержанием их был бы согласен. Чтобы вести дело честно, и этого недостаточно. Теперь мне нужно прекратить выдачу рукописей, конечно, если он пожелает еще получить.

***

Как назвать год, когда среди лета пели Пасху, исполняя пророчество Серафима?¹⁹⁸Печатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 28 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, лл. 1—6). Ранее опубликовано: Сочинения 1982, с. 633-637. Одна из последних заметок Н. Ф. Федорова. Может быть датирована октябрем-ноябрем 1903 г.
Как назвать год, когда среди лета пели Пасху, исполняя пророчество Серафима? — Преп. Серафим Саровский (1759—1833) — в миру Прохор Мошнин — юношей приходит в Саровскую обитель (в Тамбовской губернии). В течение многих лет пребывает в подвижнических трудах: молитве, посте, послушании, 15 лет проводит в уединенной келье в Саровском лесу, налагает на себя древний подвиг столпничества — тысячу дней и ночей проводит на камне с воздетыми к небу руками, повторяя молитву «Боже, милостив буди мне грешному», а затем, возвратившись в обитель, еще 15 лет проводит в затворе, из них первые пять в полном молчании. Наконец, начинается его общественное служение. К келье старца стекаются тысячи людей за наставлением, помощью, исцелением, и всех он встречает с радостным настроением духа, приветствуя неизменно «Радость моя! Христос воскресе!» Неоднократно преп. Серафим удостаивался видений Пресв. Богородицы. По особенному Ее откровению он приобрел небольшой участок земли близ села Дивеево для женского Дивеевского монастыря, о котором с 1827 г. неустанно заботился. На этом участке старец начал строительство особой обители для дев и до самой смерти являлся духовным наставником ее сестер, стремясь поднять внутренний строй иноческой жизни до идеального состояния. Преп. Серафим привлекал внимание Федорова как народный святой и сугубый почитатель Воскресения. Известно пророчество преп. Серафима о том, что он воскреснет из мертвых в будущие времена нечестия, чтобы уверить всех в непреложности обетования о всеобщем воскресении.
Торжество открытия и прославления мощей преп. Серафима Саровского состоялось 16-18 июля 1903 г. Подробнее об этих торжествах, их освещении в русской печати и отношении Н. Ф. Федорова к преп. Серафиму см. примеч. к письму 277 (преамбула). Преп. Серафим не раз пророчествовал дивеевским сестрам о будущем Сарова и Дивеева: «О! Во, матушки вы мои, какая будет радость! Среди лета запоют Пасху! А народу-то, со всех сторон, со всех сторон!»; «Вот какая радость-то будет, матушка! Какая великая радость-то будет! Среди лета запоют Пасху, радость моя! Приедет к нам Царь и вся Фамилия! Дивеево-то лавра будет, Вертьяново — город, а Арзамас — губерния!» (свящ. Л. М. Чичагов. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря Нижегородской губернии Ардатовского уезда. Издание Серафимо-Дивеевского монастыря. М, 1896; второе издание — М., 1903). Помимо «Летописи...», источником данной цитаты Федорову мог послужить очерк Леонида Денисова «У отца Серафима. Мысли и впечатления от поездки в Саров и Дивеево», помещенный в №№ 88-91 газеты «Московские ведомости» за 1903 г., которую философ регулярно читал. Л. Денисов приводил пророчество преп. Серафима и так комментировал его: «Я знаю, что предсказание отца Серафима о пении Пасхи летом некоторые авторы жизнеописаний старца, с легкой руки иеромонаха Иосафа, относят к 27 июля 1842 года, когда в Дивееве был получен указ Св. Синода об утверждении Дивеевской общины [...]. Но, по нашему скромному мнению, это предсказание старца еще не сбылось: ему время сбыться только теперь, когда приблизилось к нам прославление батюшки Серафима.
Вот когда, именно летом, запоют в великой радости Пасху многочисленные сестры Дивеевской общины, с такою невыразимою любовью и благоговейною преданностью относящиеся к незабвенной памяти своего основателя, отца и благодетеля».

Пятидесятидвухлетие мысли или плана разрешения антиномии эгоизма и альтруизма, или что нужно делать, для кого жить, кому служить?¹⁹⁹По свидетельству самого Федорова (см. Т. IV наст. изд., с. 16), основная идея его учения явилась ему осенью 1851 г. Не юбилей ли это плача о пятидесятидвухлетней неудаче? Разрешение антиномии эгоизма (убивающих) и альтруизма (убиваемых) возможно только возвращением жизни первыми вторым, т. е. воскрешением²⁰⁰Это положение было центральным в несохранившейся статье Н. Ф. Федорова, написанной осенью 1903 г. и предназначавшейся для журнала «Новый путь» (см. примеч. 3 к письму 281)..

Пятьдесят два года исполнилось от зарождения этой мысли, плана, который мне казался и кажется самым великим и вместе самым простым, естественным, не выдуманным, а самою природою рожденным! Мысль, что чрез нас, чрез разумные существа, достигнет природа полноты самосознания и самоуправления, воссоздаст все разрушенное и разрушаемое по ее еще слепоте, и исполнит тем волю Бога, делаясь подобием Его, Создателя своего, — может ли быть <эта мысль> неестественною?!.. И вот год, который мне представился наименее неблагоприятным из всех протекших годов для рождения на свет этого плана, всем, несколько его, <этот план,> знавшим, этот год (время) кажется, напротив, наиболее неблагоприятным. Н. П., почти сорок лет веровавший в возможность появления на свет этой мысли, впал в отчаяние, признав, что время еще не пришло²⁰¹Н. Ф. Федоров имеет в виду фразу из письма Н. П. Петерсона к В. А. Кожевникову от 1 октября 1903 г.: «С своей стороны я решил ничего больше не печатать, потому что — видимое дело — не пришло еще время, чтобы учение о воскрешении было понято» (полный текст письма см.: Т. IV наст. изд., с. 620-621).. В. К.²⁰²В. А. Кожевников (см. примеч. к письму 258 (преамбула)). никогда не верил, а теперь и подавно не верит. Н. Ч‑г‑в²⁰³Н. Н. Черногубов. же, не умея отделить себя от нынешнего времени, признал ее, <эту мысль,> для настоящего сумасшествием.

Об этом плане, т. е. о плане объединения всех живущих для воскрешения всех умерших, можно сказать то же, что сказал апостол Павел о Христе распятом: для верующих он — соблазн, а для неверующих — интеллигентов, или декадентов, — безумие²⁰⁴Н. Ф. Федоров перефразирует следующие слова ап. Павла: «Ибо и иудеи требуют чудес, и эллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн и для эллинов безумие» (1 Кор. 1: 22—23). Ср. также в первом послании ап. Петра о Христе: «Итак Он для вас, верующих, драгоценность, а для неверующих камень, который отвергли строители, но который сделался главою угла, камень претыкания и камень соблазна» (1 Пет. 2: 7).. Только для меня он остается Божескою мыслью, требующею всечеловеческого дела.

Год, в который мы находимся, по общему почти мнению, накануне всемирной войны, вынуждает — будет ли это успешно сколько-нибудь, или уже совершенно безуспешно, — сказать о самом, положим, отчаянном средстве, которое могло <бы> избавить человеческий род от войн как симптомов несовершеннолетия. Правда, было уже говорено, хотя и очень неполно, о том, как орудия истребления обратить в орудия спасения. Теперь же нужно прямо в возможной полноте сказать, как орудия разрушения жизни обратить в орудия возвращения жизни. Правда, — и это тем лучше, — что мысль эта не новая. Еще Первенец из умерших возвестил, что дана Ему всякая власть на небе и на земле, но что для проявления этой власти над силами природы нужно объединение всех людей²⁰⁵Федоров указывает на слова Христа, завершающие евангелие от Матфея, которые были сказаны Им ученикам по воскресении: «...дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф. 28:18). Вслед за этими словами следует финальная заповедь: «Шедше, научите...», которую Н. Ф. Федоров называл заповедью научения и мыслил в неразрывной связи с Первосвященнической молитвой «Да будут все едино...»., чтобы они во всей своей совокупности могли действовать сперва на землю в ее целости, а потом и на всю природу в ее полности. Говорить о таком действии в то время, когда произнесена эта заповедь, было бы непонятно. Но в настоящее время, когда вся земля стала известною, даже оказалась сравнительно и не очень большою, когда она вся стала населенною, а местами и перенаселенною, и даже истощенною и идущею с крайнею быстротою к полному истощению, с расстроенным процессом метеорическим и плутоническим (или вулканическим), а что важнее всего, все части земли стали соединенными такими средствами сообщения, что действие всех людей, как одного, уже не может казаться невозможным, — в настоящее время, когда рост человеческого рода, можно сказать, кончился, этот рост из бессознательного рождения должен перейти в сознательное воссоздание, и война с себе подобными должна быть заменена войною всех объединенных народов со слепою силою²⁰⁶Это предложение дано в редакции Н. П. Петерсона..

Гроза всемирной войны могла бы послужить предлогом для созвания Новой конференции мира, на которой представители всех народов, убедившись, — как это и показала первая конференция²⁰⁷Вторая мирная конференция была созвана в Гааге только в 1907 г. О первой Конференции мира см. преамбулу к разделу «Статьи о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 476., в чем и убеждать не представляется особой нужды, — что мир невозможен, но возможен союз всех народов против врага всех разумных существ, хотя и временного, против слепой силы природы, — представители всех народов могли бы принять на себя обязательство введения вместе с всеобщеобязательною воинскою повинностью всеобщего же обязательного не образования, а участия в познавании. Причем необходимо заметить, что новая конференция мира не может и не должна ограничиваться только политическими деятелями, а должна призвать ученых всех наук. К счастию, в будущем году предполагается при будущей всемирной выставке в Сен-Луи созвать конгресс ученых специалистов всех наук, цель коего «объединение всех деятелей на поприще науки, достижение в их работе большей гармонии и планомерности»²⁰⁸Всемирная выставка в г. Сен-Луи штата Миссури, организованная в память столетнего юбилея приобретения Америкой у Франции Луизианской территории, была открыта во второй половине апреля 1904 г. В 1903 г. в печати появились сообщения о научном конгрессе, который планировалось устроить в рамках выставки. 27 ноября (10 декабря) 1903 г. в газете «Новое время» была опубликована информация о совещании, прошедшем под председательством министра народного просвещения, на котором обсуждался вопрос об устройстве русского учебного отдела на выставке в Сен-Луи; сообщалось и о том, что Россия планирует послать на конгресс несколько профессоров и преподавателей по различным отраслям знания. Статью, на которую здесь ссылается Н. Ф. Федоров и из которой он приводит цитату, разыскать не удалось.. Но нынешняя наука, сознавая, что она есть вывод из наблюдений не повсеместных и непостоянных, <должна сознать и то,> что она не может сделать всю землю предметом единого опыта, или дела, если Конференция союза не даст ей возможности располагать силами всех народов для управления силою земной планеты.

Конгресс ученых <при будущей всемирной выставке>, куда призваны также технологи, фабриканты и купцы, наглядно показывает, кому служит нынешняя наука. Только председательство, порученное астроному, подает некоторую надежду, если этот астроном предпочитает небесные звезды земным, жалуемым коммерц- и мануфактур-советникам, что ученые познáют, наконец, кому должно служить и для кого жить. Сама же выставка, — первая в XX веке, — осязательно представляющая наше мнимое богатство, под коим кроется действительная (голодная и холодная) бедность, — указывает (для имеющих очи видеть) на неразрешимость вопроса социального, т. е. вопроса об искусственном пауперизме, и выдвигает вопрос о пауперизме естественном, или вопрос о смерти и жизни. Но что составляет величайшую особенность предстоящей выставки (т. е. изображения всех царств мира в час времени, при существовании которой уже не нужно возводить на высокую гору, чтобы показать их, все царства мира, в один момент), это образ современного Иерусалима. Здесь американско-европейский индифферентизм изображает — в виде храма Воскресения, мечети Омара, стены плача Иудеев, — три фанатизма, думая, надо полагать, о том, как <бы> эту страну, когда-то текущую млеком и медом, сделать предметом жадной эксплуатации. Но, конечно, не эксплуатация может примирить три фанатизма. Под последними двумя фанатизмами скрываются деньги и оружие, а христианство еще не приступало к делу, которое может примирить все исповедания и религии. Только всенаучный конгресс, сознав себя органом, в коем природа, мир переходят на новую, высшую ступень по пути к полному самосознанию и самоуправлению чрез воссоздание, — может быть всеобщим делом. Признавая себя таким органом, верующие не могут не признать себя орудием Бога отцов, но и неверующие могут признать, что для разумных существ подчинение слепой силе природы, небесной ли то (на небе находящейся), или земной, есть уклонение от естественного дела сознающих существ.

Итак, на научном и религиозном конгрессе (при выставке современного Иерусалима) могут быть подняты и открыты Пасхально-Кремлевские вопросы, которые в нынешнем году особенно проявились и в манифесте 26 февраля, предшествовавшем Паломничеству Царя и его семьи к гробам предков в Кремле²⁰⁹Манифест 26 февраля — см. примеч. 25 к «Статьям философского содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 674. Паломничество Царя и его семьи к гробам предков в Кремле — речь идет о приезде царской семьи в Москву на Пасху 1903 г. Это посещение Москвы в священные предпасхальные и послепасхальные дни было уже вторым (первое состоялось на Пасху 1900 г.). Так же как и в первый раз, царская семья приехала в Москву в Лазареву субботу (29 марта), а уехала 16 апреля, на Фоминой неделе. Государь и императрица не пропустили ни одной службы Страстной седмицы, а в промежутках между службами посещали московские монастыри — особенно напряженными были последние дни Страстной седмицы: в Великую Пятницу — утреня в Успенском соборе, окончившаяся в четыре часа утра, утром в Великую Субботу — литургия в церкви Рождества Богородицы, затем в три часа — посещение Вознесенского девичьего монастыря, а в ночь с субботы на воскресенье — Пасхальная заутреня. «Московские ведомости», подробно освещавшие пребывание императорской фамилии в древней столице, в восторженных тонах писали о благоговейном и молитвенном настроении августейшей четы, а сам приезд царя в Москву, на главный праздник «Святой Руси», его моление вместе с народом расценивали как событие глубоко символическое, как свидетельство «национального духовного единства народа, сплоченного сверху донизу, от барских палат до крестьянской хаты, в одну братскую национальную семью, во имя высших этических идеалов» («Московские ведомости», 4, 5, 8, 9, 14 апреля 1903, №№ 93-96, 101). Н. Ф. Федоров также придавал встрече царем Пасхи, светлого праздника Воскресения Христова, в Москве и Кремле, большое значение, трактуя это событие в духе того понимания смысла царской власти, назначения России и места в ней Москвы, которое было выражено в его статьях и заметках о Кремле и в работе «Самодержавие»., а затем в канонизации великого чтителя Светлого Воскресения, в коем Царь вместе с народом принял живейшее участие²¹⁰Николай II, Александра Федоровна, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна прибыли на торжества прославления преп. Серафима 16 июля. По этому поводу «Московские ведомости» писали: «И вот снова Царь-Батюшка разделяет со всею своей землей молитвенный подвиг и священную духовную радость в торжественные дни прославления новоявленного угодника Божия» (17(30) июля 1903, № 194); «Россия со своим царем и церковью» собралась не для демонстрации и протеста, а для того, чтобы склониться перед «жизнью в Бозе», ибо сокровенный ее идеал есть «идеал святости» (19 июля (1 августа) 1903, № 196). 19 июля, в центральный день торжеств, царь не только присутствовал на всенощном бдении, но и нес гроб с мощами преподобного.. И в Конгрессе ученых вместе с Конференциею союза против слепой умерщвляющей силы, как эквивалентном замещении войны, раскрываются те же военно-духовные, или — определеннее — Пасхально-Кремлевские вопросы: вопросы о двух разумах (теоретическом и практическом), о двух сословиях (т. е. ученых и народе) и о двух историях — нынешней всемирно-городской, или мещанской, и будущей всемирно-крестьянской. Последний вопрос заключает в себе вопрос о мире и войне, т. е. о двух образах жизни отживающих: 1) городском, океаническом, ближнего и дальнего Запада в союзе с азиатскою Британиею — Япониею, и 2) кочевом, или <о> трехстах миллионах друзей Черного Царя²¹¹Речь идет о Вильгельме II (см. примеч. 41 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 481-182)., и об одном образе жизни недозревшем, т. е. сельском, континентальном, русском в союзе с китайским. Вопрос о всемирной войне есть вопрос о том, соединится ли город с ордами <кочевников> против земледельческой страны, или же город в союзе с селом (которые и в настоящее время по ходу Истории оказались окружающими полосу степей и пустынь с кочевниками) заставят кочевников не положить оружие, а дать ему другое употребление, т. е. <город и село> вступят в общий <с кочевниками> союз против слепой силы природы.

В противоположность этой мысли, этому плану <или проекту> является учение Толстого, что смерть — хорошая вещь²¹²Это высказывание Л. Н. Толстого приведено в статье Н. Ф. Федорова «Разговор с Л. Н. Толстым» (см. Т. IV наст. изд., с. 34). или ее вовсе нет, т. е. что не нужно ни воскресения или воскрешения, ни бессмертия. Сколько лет употребил Толстой, чтобы убедить себя, что смерть — хорошая <вещь>, но убедил ли он себя и кого убедил? Интеллигентная Европа четыре века старалась, все усилия употребила на то, чтобы уверить себя, как и Толстой, что смерть — хорошая вещь. Очевидно, не убедила, если понадобилось учение Мечникова, доказывающее, что смерть была бы желанною вещью, если бы жизнь достигала нормальной продолжительности²¹³См. примеч. 141 к «Статьям философского содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 686-687.. Назначая жизни срок, предел, обрекая ее смерти, сравнивая смерть со сном, т. е. отдыхом, и не ставя смерти предела, делают смерть, т. е. отдых, бессрочным. Смерть и сознание — два непримиримых врага, ибо смерть есть слепота.

Что доказал Толстой своею повестью «Воскресение»? Нехлюдов — виновник смерти сына — только действительным воскресением, а не метафорическим мог исправить зло (смерть сына), им содеянное.