Набат к светским и духовным, православным и инославным, военным и гражданским, к 3‑ему Риму

Мир коснения, незнания, взаимной злобы (по-светски), проклятия и греха (по-духовному) как причины смерти, в тебе царствующей! Твой конец придет, искупление совершится, ибо твоя сила в нашей лишь розни, невежестве и бездействии, что и есть грех.

Слепая сила, разумом не управляемая и потому разрушающая и умерщвляющая! Не вечно твое царство. Народы всего мира, обуреваемые злобою и враждою друг к другу, призывая всех своих сынов на тяжелую службу, на взаимное истребление, поймут наконец, что есть у них враг общий, постоянный, носящий в себе голод, язвы, смерть, отнимающий у сынов всех народов их отцов.

См. взгляд на картины 1812 г. ВерещагинаЦикл картин художника Василия Васильевича Верещагина (1842—1904) на сюжеты Отечественной войны 1812 г. был выставлен в Историческом музее с 10 ноября по декабрь 1895 г. Н. Ф. Федоров имеет в виду оценку, которую дал циклу В. А. Кожевников в статье «Международная благодарность» («Русский архив», 1896, № 2). Оценка эта напрямую была навеяна Н. Ф. Федоровым. «Многим казалось, — писал В. А. Кожевников, — и многими высказывалось, что в картинах из истории 1812 года естественно было изобразить не только унижение надменного завоевателя, но и величие его смиренной противницы, России. Но этого, как многим казалось, художник не сумел или, вернее, не пожелал дать в своих произведениях. Он изобразил побежденных, но не представил победителей; он дал почувствовать, как гордый честолюбец был побежден доблестью не нравственною и не военным уменьем противников, а одними стихийными силами природы: летним зноем во время похода, огнем пожара Москвы, морозами и снегами во время отступления от нее. Это показалось исторически-неверным одним, оскорбительным для патриотического чувства других. Но упрекавшие по этому поводу художника, по-видимому, не замечали, что в признании разрушительной силы природы за победительницу над величайшим из разрушителей так же мало заключается обидного для русских, как мало в этом почетного для французов. Трагический исход похода 1812 года, казалось, был самим Провидением предназначен для того, чтобы научить и Запад, и Восток сознанию всеобщего рабства разумных существ перед неразумными силами природы, рабства гибельного и неизбежного до тех пор, пока длится братоубийственный раздор между людьми, поглощающий непроизводительно их энергию в мире не менее, чем на войне, вместо того, чтобы люди единою душою, единою мыслью и единою волею направляли все знание и всю энергию на регуляцию сил природы для превращения их из разрушающих в воссозидающие, из смертоносных в живоносные. В 1812 году народам Запада, забывшим родство с народами Востока, пришлось испытать лишь то, что русским столько раз приходилось испытывать во время своих многовековых войн с враждебным Западу диким и полудиким Востоком. Та же пыль, спутница неумолимой засухи континентальных стран, пыль, в которой (на первой превосходной картине Верещагина) тонут в недоумении гордые завоевательные планы Наполеона у порога Москвы, — та же пыль, тот же бесплодный песок и тот же губительный зной являлись вестниками смерти и для русских в пустынях Средней Азии во время войны с туранскими кочевниками, войны, так поразительно изображенной тем же художником. Те же снега, в которых гибли полчища Наполеона в 1812 г., заметали в 1877‑м и 1878‑м и беззащитных русских солдат в ущельях Балкана, как это с неменьшим трагическим реализмом изобразил Верещагин же в картинах русско-турецкой войны. Равенство враждующих народов перед разрушительными силами природы, равенство перед смертью братьев, забывших общего врага (смерть) и общее дело (победу над нею), — это равенство могло и даже должно было быть изображено художником, если ему понятна первоначальная, важнейшая причина войны. Не за изображение этой причины гибели Наполеона можем мы, следовательно, винить художника. Напротив, ряд таких изображений, данный с могучею полнотою на многих картинах Верещагина, мы считаем высокопоучительным указанием на то, где кроются первопричины вражды между людьми и в чем надо искать коренного исхода из бед, одолевающих человечество» («Русский архив», 1896 № 2, с. 258-259)..

Час не настанет, время не приблизится, если мы останемся неподвижны. Ничего не сделается, если мы останемся в бездействии. Слепая сила могуча, пока не пробудилась разумная. Предсказывать можно лишь злое, как следствие бездействия и слепоты, как побуждение к действию и знанию. Доброе же можно лишь делать, как разумных существ творение, как плод согласного их действия. Доброе и благое можно не предсказывать, а предуказывать, направлять, совокупляя, в одно согласное, сознательное <действие>, т. е. это значит, что пророчество кончилось, начинается призыв к делу.

Сознающие и действующие существа, несомненно, признают свое существование и начало непостижимого происхождения; создание же невежества и бездействия как источников зла и представить <себе> не могут, тогда как ведение и действие, как причины блага, есть необходимое проявление сознания. Потому существование слепой, несознающей, умерщвляющей силы объясняется бездействием разумной, чувствующей.

Пора, пора! Мужество, совершеннолетие наступает... Довольно опьяняться играми и забавами (опер<ами>) и в бессмысленной борьбе из-за мануфактурных игрушек ослаблять и истреблять друг друга, отдавая себя в жертву общему своему врагу, слепой силе природы. Не явное ли указание свыше, не перст ли Божий виден в том, что люди, придумывая орудия для взаимного истребления, оказывается, нашли средство и спасения от общих всем бедствий?

Трубите же в трубы, звоните в колокола, соедините и военную и вне-Церковную музыку, чтобы призвать всех сынов, всех живущих для воскрешения всех умерших. От храмовой службы переходите к внехрамовому труду.

Пусть колокольным звоном призыва зальется вся земля, как Москва в полночь воскресения Христова. [Далее неразб. 1 предложение.] Царство Божие не нуждается в омовении, а вселенная — в пожаре.

Коснение и невежество сгореть не могут, а могут быть заменены знанием, правящим силами природы, не для истребления, а для воскрешения истребленного. Коснение, невежество притом мы знаем лишь на земле; для чего <же> пожар всей вселенной?

***

137Цикл картин художника Василия Васильевича Верещагина (1842—1904) на сюжеты Отечественной войны 1812 г. был выставлен в Историческом музее с 10 ноября по декабрь 1895 г. Н. Ф. Федоров имеет в виду оценку, которую дал циклу В. А. Кожевников в статье «Международная благодарность» («Русский архив», 1896, № 2). Оценка эта напрямую была навеяна Н. Ф. Федоровым. «Многим казалось, — писал В. А. Кожевников, — и многими высказывалось, что в картинах из истории 1812 года естественно было изобразить не только унижение надменного завоевателя, но и величие его смиренной противницы, России. Но этого, как многим казалось, художник не сумел или, вернее, не пожелал дать в своих произведениях. Он изобразил побежденных, но не представил победителей; он дал почувствовать, как гордый честолюбец был побежден доблестью не нравственною и не военным уменьем противников, а одними стихийными силами природы: летним зноем во время похода, огнем пожара Москвы, морозами и снегами во время отступления от нее. Это показалось исторически-неверным одним, оскорбительным для патриотического чувства других. Но упрекавшие по этому поводу художника, по-видимому, не замечали, что в признании разрушительной силы природы за победительницу над величайшим из разрушителей так же мало заключается обидного для русских, как мало в этом почетного для французов. Трагический исход похода 1812 года, казалось, был самим Провидением предназначен для того, чтобы научить и Запад, и Восток сознанию всеобщего рабства разумных существ перед неразумными силами природы, рабства гибельного и неизбежного до тех пор, пока длится братоубийственный раздор между людьми, поглощающий непроизводительно их энергию в мире не менее, чем на войне, вместо того, чтобы люди единою душою, единою мыслью и единою волею направляли все знание и всю энергию на регуляцию сил природы для превращения их из разрушающих в воссозидающие, из смертоносных в живоносные. В 1812 году народам Запада, забывшим родство с народами Востока, пришлось испытать лишь то, что русским столько раз приходилось испытывать во время своих многовековых войн с враждебным Западу диким и полудиким Востоком. Та же пыль, спутница неумолимой засухи континентальных стран, пыль, в которой (на первой превосходной картине Верещагина) тонут в недоумении гордые завоевательные планы Наполеона у порога Москвы, — та же пыль, тот же бесплодный песок и тот же губительный зной являлись вестниками смерти и для русских в пустынях Средней Азии во время войны с туранскими кочевниками, войны, так поразительно изображенной тем же художником. Те же снега, в которых гибли полчища Наполеона в 1812 г., заметали в 1877‑м и 1878‑м и беззащитных русских солдат в ущельях Балкана, как это с неменьшим трагическим реализмом изобразил Верещагин же в картинах русско-турецкой войны. Равенство враждующих народов перед разрушительными силами природы, равенство перед смертью братьев, забывших общего врага (смерть) и общее дело (победу над нею), — это равенство могло и даже должно было быть изображено художником, если ему понятна первоначальная, важнейшая причина войны. Не за изображение этой причины гибели Наполеона можем мы, следовательно, винить художника. Напротив, ряд таких изображений, данный с могучею полнотою на многих картинах Верещагина, мы считаем высокопоучительным указанием на то, где кроются первопричины вражды между людьми и в чем надо искать коренного исхода из бед, одолевающих человечество» («Русский архив», 1896 № 2, с. 258-259).