Долг авторов по отношению к публичным библиотекам

Жалобы на неудовлетворительное состояние публичных библиотек чаще всего можно слышать от самих писателей, т. е. от тех, произведениями которых наполняются библиотеки, а также от лиц, которые готовятся к ученым и литературным профессиям, т. е. опять-таки от будущих авторов. Между тем удовлетворительное состояние публичных библиотек находится в очень большой зависимости от сознания писателями своего долга, — не к тем, которые имеют средства приобретать книги (к ним авторы относятся очень внимательно), а к тем, которые не имеют этой возможности и пользуются исключительно публичной библиотекой. Нельзя сказать, что сознание это было особенно развито.

В самом деле, даже тот налог, которым правительство обложило писателей в пользу публичных библиотек, в виде представления известного количества экземпляров, исполняется не вполне добросовестно: в публичные библиотеки поступает очень большое число дефектов, т. е. таких экземпляров, которые были бы брошены, если бы закон не вынуждал авторов доставлять в цензурные комитеты известное число издаваемых ими книг. Ссылка на небрежность типографий или издателей не может служить здесь достаточным оправданием. Мы думаем, что автору, выпускающему в свет книгу, нетрудно позаботиться о том, чтобы экземпляры, назначаемые в публичные библиотеки, были удовлетворительны.

Впрочем, этим еще не исчерпываются обязанности авторов по отношению к публичным библиотекам. В интересах посетителей библиотеки важно, чтобы все книги тотчас по поступлении в библиотеку делались достоянием читателей. Как известно, это затрудняется необходимостью каталогизации (карточной), которая требует много рук и времени. Между тем затруднение это было бы устранено, если бы при издании книги к ней прилагалась печатная библиотечная карточка (по крайней мере к нескольким экземплярамЧто такое библиотечная карточка — см. брошюру Кваскова «Реформа библиотечного дела». Москва, 18932.), благодаря которой книга могла бы немедленно попасть в каталог. Это принесло бы огромную пользу публичным библиотекам и, следовательно, занимающимся в них, тогда как со стороны авторов здесь только требуется небольшое внимание к интересам читающей публики. В настоящее время, к сожалению, очень немногие из писателей снабжают свои сочинения такими карточками. Исполнение этих двух условий не потребовало бы никакой жертвы со стороны писателей на общую пользу. Но мы думаем, что публичная библиотека, как просветительное учреждение, могла бы рассчитывать на нечто большее, именно, на некоторую, хотя бы незначительную, долю личного труда со стороны писателей, разумея в данном случае ученых. Потребность в руководстве и указаниях со стороны специалистов для лиц, занимающихся в библиотеке, легко могла бы быть удовлетворена при добровольном желании ученых специалистов пожертвовать незначительным временем на пользу общую. На практике это нетрудно было бы осуществить: достаточно было бы, чтобы каждый из таких ученых специалистов являлся два раза или даже один раз в месяц на определенный час, о котором посетители библиотеки знали бы, конечно, заранее.

При таком условии библиотека могла бы, действительно, стать в высокой степени просветительным учреждением. Мы и теперь можем указать на людей сведущих и ученых, которые оказывают содействие своими познаниями лицам, занимающимся в нашей публичной библиотеке Румянцевского музеяИдеей безвозмездной помощи библиотеке Федорову удалось увлечь некоторых постоянных читателей книгохранилища Московского Публичного и Румянцевского музеев, ряд лиц из своего окружения (Я. Ф. Браве, Г. А. Джаншиева, В. А. Кожевникова, С. А. Белокурова, С. С. Слуцкого и др.). Их он привлекал для дачи научных справок и консультаций, для составления тех разделов каталога, которые были посвящены редким языкам и специальностям (так, к примеру, Г. А. Джаншиев делал описи изданий на армянском языке).. Но помощь, эта, конечно, носит случайный характер, а между тем сделать ее более широкой и организованной не составило бы большого труда. Говоря о желательном отношении представителей литературы и науки к интересам библиотеки, мы не можем не вспомнить об одном писателе, ныне умершем, и его отношении к Румянцевскому музею, куда поступила потом его библиотека. Мы говорим о Н. Д. Лодыгине. Занимаясь постоянно в этом учреждении, он не отказывал никому из прибегавших к нему за советом по предметам, ему известным; для своей библиотеки он выписывал только такие сочинения, каких не оказывалось в библиотеке Румянцевского музея, т. е. так называемые desiderata. Мало того, он сам написал карточки к книгам своей библиотеки. Благодаря этому, когда библиотека его поступила в музей, она через несколько дней уже была открыта для публикиЛодыгин Николай Дмитриевич (1842—1885) — историк коннозаводского дела в России. Автор книг «Рысистые заводы в России» (I. 1-4. М., 1874—1881), «Заводская книга рысистых лошадей Хреновского государственного конного завода» (М., 1882). Под его редакцией вышла «Книга рысистых лошадей в России с определением чистопородности» (Ч. 1-7. М., 1870—1873). Был издателем «Газеты коннозаводчиков и любителей лошадей» (1873—1883). Федоров был хорошо знаком с Н. Д. Лодыгиным по библиотеке Московского Публичного и Румянцевского музеев. В августе 1891 г. он написал статью о Н. Д. Лодыгине, рассказывающую о его добровольном труде для библиотеки Музеев, о бесплатных консультациях, о пожертвовании его собственного книжного собрания главному московскому книгохранилищу. На примере бескорыстного служения Лодыгина мыслитель стремился раскрыть образ новой, «музейской» нравственности, а собирание им «бездуплетной библиотеки», переданной затем Музеям, представить как «способ повсеместного создания библиотек» (письмо Н. П. Петерсону от 20 августа 1891 г.). Статья предназначалась для «Московских ведомостей», однако опубликована в газете она не была. Текст статьи не сохранился, изложение ее содержания см. в указанном письме Федорова к Петерсону (Т. IV наст. изд.)..

В заключение позволим себе высказать еще одно пожелание, чтобы все национальные библиотеки (публичные) заключали в себе все иностранные произведения других стран. Дело крупных национальных библиотек есть не только национальное, но и международное дело. И мы думаем, что всякий народ, имеющий свою литературу и свою национальную библиотеку, имеет право на обязательный обмен литературными произведениями с другими такими же народами. Дело это едва ли представляет большие трудности, и, по крайней мере, крупнейшие европейские нации могли бы устроить такой литературный обмен. Конечно, это опять-таки потребовало бы от авторов жертвы, в виде нескольких даровых экземпляров.

Когда в разгар франко-русских симпатий об этом попробовали поднять вопрос, наши европейские друзья отнеслись очень холодно к такому проектуМысль о международном книгообмене с Францией зародилась у Федорова в августе 1891 г. во время французской выставки в Москве, ознаменовавшей заключение русско-французского союза (изложение проекта см. в письме к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891). По инициативе Федорова вскоре началось печатное обсуждение проекта; оно длилось больше года, с августа 1891 по октябрь 1892, и «все органы нашей печати, без различия направлений, высказались за желательность такого обмена», сочтя его «важным для интересов просвещения и международной солидарности» («К вопросу об установлении постоянного правильного научно-литературного обмена между Франциею и Россиею» // Русские ведомости, 1892, 9 марта, № 67). Первоначально Федоров предполагал, что обмениваться будут все книги «по части науки и литературы», но затем проект был несколько сужен: Россия доставляла бы по экземпляру всех своих изданий, Франция — только научные книги («Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» // Московские ведомости, 1892, 22 февраля, № 52, без подписи). Основными субъектами обмена должны были стать Парижская национальная библиотека и библиотека Московского Публичного и Румянцевского музеев. На том, что со стороны России должна выступать не Петербургская Публичная библиотека (к тому времени наиболее обширная), а Московская, авторы газетных статей (часто это были близкие Федорову лица, писавшие по прямому его внушению) особенно настаивали. Петербургская библиотека, отмечали они, «снабжается неограниченными средствами» и не испытывает затруднений в покупке зданий, бюджет же библиотеки Музеев весьма скуден, и приобретать книги самостоятельно она почти не имеет возможности. Кроме того, Московская библиотека по своему местоположению доступна для провинциальных читателей и вообще «в самой Франции мысль о национальном обмене гораздо больше связывается с Москвой, как центром национальной русской мысли, нежели с Петербургом, центром только правительственного действия» (там же).
Спектр аргументов в пользу обмена был широк: от указания, что «один из лучших способов для установления и укрепления прочной взаимной симпатии между нациями есть взаимное общение и самопознание» («Правило Сократа: "познай себя" применительно к международной области должно быть заменено словами: "познавайте друг друга", если желаете сблизиться»), до замечаний о том, что поступление французских изданий в Московскую библиотеку фактически станет бесплатной рекламой для издателей и книготорговцев, а следовательно, повысит и спрос на их продукцию в России (последний аргумент, впрочем, не должен был «иметь преобладающего значения» и приводился скорее в качестве уступки «меркантильности» века) («К вопросу об установлении постоянного правильного научно-литературного обмена между Франциею и Россиею» // Русские ведомости, 1892, 9 марта, № 67, подпись: Д; перепечатано: «Книжный вестник», 1892, № 4, с. 164-166).
Проектом международного книгообмена Федоров стремился заинтересовать русских ученых и деятелей культуры, надеясь на то, что их авторитетный голос поможет двинуть дело вперед. 17 октября 1891 г. И. М. Ивакин (см. примеч. 133 к III части «Записки» — Т. I наст. изд., с. 488, а также примеч. 280 к «Отечествоведению») по поручению Федорова обратился с обширным письмом к Л. Н. Толстому, в котором, изложив идею искусственного дождевания (см. примеч. 29 к «Статьям о Л. Н. Толстом» — Т. II наст. изд., с. 490), подробно остановился и на вопросе книгообмена, прося Льва Николаевича о содействии: «Вы своим властным словом и в России и во Франции сделали бы то, чего, конечно, не сделали бы сотни писателей тысячами писаний» и «обмену [...] изданиями, не сомневаюсь, помогли бы как никто другой» («Вселенское дело». Вып. 2. Рига, 1934, с. 159).
Впрочем, не все из тех московских писателей и ученых, которым Федоров сообщил свою мысль о литературном обмене, отнеслись к ней положительно (хотя было и искреннее сочувствие, и желание помочь). Ивакин сообщал, что «один из них такого рода обмен назвал цыганским барышничеством, а другой сказал, что нам и в обмен-то дать нечего; мы сравняемся с Францией в литературном отношении разве лет через триста. На это, — писал он далее, — Николай Федорович сказал, что он надеется, что через триста-то лет и литературы никакой не будет, а всякое слово у людей сейчас же будет переходить в дело» (там же).
Что касается французской стороны, то ее отношение к проекту было неоднозначным: отдельные деятели науки и культуры (Буайе, барон де Бай) высказались за обмен (Ивакин приводил фрагмент из «частного письма одного француза» (возможно, как раз барона де Бай, о чем свидетельствует одно из писем Н. Ф. Федорова Н. П. Петерсону), который писал: «Предложение организовать литературный обмен между Россией и Францией кажется великой и прекрасной идеей. Я прочел и перечел Ваше письмо, которое содержит в себе великолепное резюме проблемы. Что касается меня, то могу лишь выразить чувства преданности и симпатии к Вашей стране. Я обсуждал вопрос об обмене со многими из моих друзей, которые лучше меня могут выразить мнение на этот счет» (там же)). Однако большинство французских литераторов отнеслись к проекту отрицательно (см. примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484). Помимо всего прочего, если для решения вопроса о литературном обмене в России достаточно было «простого распоряжения по цензурному ведомству», во Франции для этого требовалось провести проект через палату депутатов и возбудить в ней «вопрос об увеличении числа экземпляров, обязательно доставляемых издателями» («Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» // Московские ведомости, 1892, 22 февраля, № 52). Именно это препятствие, в сущности, и явилось решающим (см. примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484), и вопрос об обмене постепенно заглох. Напомнила о нем спустя несколько лет статья В. В-ва (возможно, В. М. Владиславлева, знакомого Федорова по библиотеке Музеев — см. примеч. 247 к «Отечествоведению») «Франко-русский обмен» («Неделя», 1898, № 6, 8 февраля, с. 198-199). Она излагала историю вопроса, приводила все высказывавшиеся в 1891—1892 гг. аргументы, добавляла новые (поступление французских изданий в Московскую библиотеку будет поощрять изучение в России французского языка, служить распространению французской научной мысли, тех изданий, «которые в большинстве случаев бесполезно гниют на складах издательства» и т. д.) и выражала надежду на то, что обмен все-таки состоится.
Следует сказать и о той «дальней цели», к которой, по мысли Федорова, должен был вести проект обмена и которая не была затронута при его обсуждении в печати в 1891—1892 гг. Коротко Федоров обозначил эту цель уже в письме к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891 г.: «Вопрос об этом обмене очень сложен, хотя он может служить образчиком только начального объединения, завершением же его может быть лишь объединение в деле регуляции голодоносной силы» (понятно исходя из этого, почему вопрос об обмене он соединял с вопросом об искусственном дождевании, понятно и то, что вопросы эти были поставлены мыслителем практически одновременно). О конечной цели сотрудничества, вдохновляясь идеями Федорова, а может быть и непосредственно под его диктовку, писал и И. М. Ивакин: «Обмен должен быть для сближения, а сближение для борьбы со слепой силой, погромы которой все же ведь не могут не отражаться даже в Западной Европе. Франция — первый шаг. Конечно, там про обмен изданиями знают пока немногие, но о настоящей цели его не знает никто. А если бы узнали, как бы к этому там отнеслись и что бы сказали, если бы узнали?» («Вселенское дело». Вып. 2, с. 159).. Но мы не теряем надежды, что обмен этот осуществится, когда яснее станет для общества великое просветительное значение центральных библиотек. В заключение опять-таки повторим, что успех этого дела зависит, главным образом, от сознания авторами их долга перед обществом.

3Идеей безвозмездной помощи библиотеке Федорову удалось увлечь некоторых постоянных читателей книгохранилища Московского Публичного и Румянцевского музеев, ряд лиц из своего окружения (Я. Ф. Браве, Г. А. Джаншиева, В. А. Кожевникова, С. А. Белокурова, С. С. Слуцкого и др.). Их он привлекал для дачи научных справок и консультаций, для составления тех разделов каталога, которые были посвящены редким языкам и специальностям (так, к примеру, Г. А. Джаншиев делал описи изданий на армянском языке).

4Лодыгин Николай Дмитриевич (1842—1885) — историк коннозаводского дела в России. Автор книг «Рысистые заводы в России» (I. 1-4. М., 1874—1881), «Заводская книга рысистых лошадей Хреновского государственного конного завода» (М., 1882). Под его редакцией вышла «Книга рысистых лошадей в России с определением чистопородности» (Ч. 1-7. М., 1870—1873). Был издателем «Газеты коннозаводчиков и любителей лошадей» (1873—1883). Федоров был хорошо знаком с Н. Д. Лодыгиным по библиотеке Московского Публичного и Румянцевского музеев. В августе 1891 г. он написал статью о Н. Д. Лодыгине, рассказывающую о его добровольном труде для библиотеки Музеев, о бесплатных консультациях, о пожертвовании его собственного книжного собрания главному московскому книгохранилищу. На примере бескорыстного служения Лодыгина мыслитель стремился раскрыть образ новой, «музейской» нравственности, а собирание им «бездуплетной библиотеки», переданной затем Музеям, представить как «способ повсеместного создания библиотек» (письмо Н. П. Петерсону от 20 августа 1891 г.). Статья предназначалась для «Московских ведомостей», однако опубликована в газете она не была. Текст статьи не сохранился, изложение ее содержания см. в указанном письме Федорова к Петерсону (Т. IV наст. изд.).

5Мысль о международном книгообмене с Францией зародилась у Федорова в августе 1891 г. во время французской выставки в Москве, ознаменовавшей заключение русско-французского союза (изложение проекта см. в письме к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891). По инициативе Федорова вскоре началось печатное обсуждение проекта; оно длилось больше года, с августа 1891 по октябрь 1892, и «все органы нашей печати, без различия направлений, высказались за желательность такого обмена», сочтя его «важным для интересов просвещения и международной солидарности» («К вопросу об установлении постоянного правильного научно-литературного обмена между Франциею и Россиею» // Русские ведомости, 1892, 9 марта, № 67). Первоначально Федоров предполагал, что обмениваться будут все книги «по части науки и литературы», но затем проект был несколько сужен: Россия доставляла бы по экземпляру всех своих изданий, Франция — только научные книги («Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» // Московские ведомости, 1892, 22 февраля, № 52, без подписи). Основными субъектами обмена должны были стать Парижская национальная библиотека и библиотека Московского Публичного и Румянцевского музеев. На том, что со стороны России должна выступать не Петербургская Публичная библиотека (к тому времени наиболее обширная), а Московская, авторы газетных статей (часто это были близкие Федорову лица, писавшие по прямому его внушению) особенно настаивали. Петербургская библиотека, отмечали они, «снабжается неограниченными средствами» и не испытывает затруднений в покупке зданий, бюджет же библиотеки Музеев весьма скуден, и приобретать книги самостоятельно она почти не имеет возможности. Кроме того, Московская библиотека по своему местоположению доступна для провинциальных читателей и вообще «в самой Франции мысль о национальном обмене гораздо больше связывается с Москвой, как центром национальной русской мысли, нежели с Петербургом, центром только правительственного действия» (там же).
Спектр аргументов в пользу обмена был широк: от указания, что «один из лучших способов для установления и укрепления прочной взаимной симпатии между нациями есть взаимное общение и самопознание» («Правило Сократа: "познай себя" применительно к международной области должно быть заменено словами: "познавайте друг друга", если желаете сблизиться»), до замечаний о том, что поступление французских изданий в Московскую библиотеку фактически станет бесплатной рекламой для издателей и книготорговцев, а следовательно, повысит и спрос на их продукцию в России (последний аргумент, впрочем, не должен был «иметь преобладающего значения» и приводился скорее в качестве уступки «меркантильности» века) («К вопросу об установлении постоянного правильного научно-литературного обмена между Франциею и Россиею» // Русские ведомости, 1892, 9 марта, № 67, подпись: Д; перепечатано: «Книжный вестник», 1892, № 4, с. 164-166).
Проектом международного книгообмена Федоров стремился заинтересовать русских ученых и деятелей культуры, надеясь на то, что их авторитетный голос поможет двинуть дело вперед. 17 октября 1891 г. И. М. Ивакин (см. примеч. 133 к III части «Записки» — Т. I наст. изд., с. 488, а также примеч. 280 к «Отечествоведению») по поручению Федорова обратился с обширным письмом к Л. Н. Толстому, в котором, изложив идею искусственного дождевания (см. примеч. 29 к «Статьям о Л. Н. Толстом» — Т. II наст. изд., с. 490), подробно остановился и на вопросе книгообмена, прося Льва Николаевича о содействии: «Вы своим властным словом и в России и во Франции сделали бы то, чего, конечно, не сделали бы сотни писателей тысячами писаний» и «обмену [...] изданиями, не сомневаюсь, помогли бы как никто другой» («Вселенское дело». Вып. 2. Рига, 1934, с. 159).
Впрочем, не все из тех московских писателей и ученых, которым Федоров сообщил свою мысль о литературном обмене, отнеслись к ней положительно (хотя было и искреннее сочувствие, и желание помочь). Ивакин сообщал, что «один из них такого рода обмен назвал цыганским барышничеством, а другой сказал, что нам и в обмен-то дать нечего; мы сравняемся с Францией в литературном отношении разве лет через триста. На это, — писал он далее, — Николай Федорович сказал, что он надеется, что через триста-то лет и литературы никакой не будет, а всякое слово у людей сейчас же будет переходить в дело» (там же).
Что касается французской стороны, то ее отношение к проекту было неоднозначным: отдельные деятели науки и культуры (Буайе, барон де Бай) высказались за обмен (Ивакин приводил фрагмент из «частного письма одного француза» (возможно, как раз барона де Бай, о чем свидетельствует одно из писем Н. Ф. Федорова Н. П. Петерсону), который писал: «Предложение организовать литературный обмен между Россией и Францией кажется великой и прекрасной идеей. Я прочел и перечел Ваше письмо, которое содержит в себе великолепное резюме проблемы. Что касается меня, то могу лишь выразить чувства преданности и симпатии к Вашей стране. Я обсуждал вопрос об обмене со многими из моих друзей, которые лучше меня могут выразить мнение на этот счет» (там же)). Однако большинство французских литераторов отнеслись к проекту отрицательно (см. примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484). Помимо всего прочего, если для решения вопроса о литературном обмене в России достаточно было «простого распоряжения по цензурному ведомству», во Франции для этого требовалось провести проект через палату депутатов и возбудить в ней «вопрос об увеличении числа экземпляров, обязательно доставляемых издателями» («Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» // Московские ведомости, 1892, 22 февраля, № 52). Именно это препятствие, в сущности, и явилось решающим (см. примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484), и вопрос об обмене постепенно заглох. Напомнила о нем спустя несколько лет статья В. В-ва (возможно, В. М. Владиславлева, знакомого Федорова по библиотеке Музеев — см. примеч. 247 к «Отечествоведению») «Франко-русский обмен» («Неделя», 1898, № 6, 8 февраля, с. 198-199). Она излагала историю вопроса, приводила все высказывавшиеся в 1891—1892 гг. аргументы, добавляла новые (поступление французских изданий в Московскую библиотеку будет поощрять изучение в России французского языка, служить распространению французской научной мысли, тех изданий, «которые в большинстве случаев бесполезно гниют на складах издательства» и т. д.) и выражала надежду на то, что обмен все-таки состоится.
Следует сказать и о той «дальней цели», к которой, по мысли Федорова, должен был вести проект обмена и которая не была затронута при его обсуждении в печати в 1891—1892 гг. Коротко Федоров обозначил эту цель уже в письме к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891 г.: «Вопрос об этом обмене очень сложен, хотя он может служить образчиком только начального объединения, завершением же его может быть лишь объединение в деле регуляции голодоносной силы» (понятно исходя из этого, почему вопрос об обмене он соединял с вопросом об искусственном дождевании, понятно и то, что вопросы эти были поставлены мыслителем практически одновременно). О конечной цели сотрудничества, вдохновляясь идеями Федорова, а может быть и непосредственно под его диктовку, писал и И. М. Ивакин: «Обмен должен быть для сближения, а сближение для борьбы со слепой силой, погромы которой все же ведь не могут не отражаться даже в Западной Европе. Франция — первый шаг. Конечно, там про обмен изданиями знают пока немногие, но о настоящей цели его не знает никто. А если бы узнали, как бы к этому там отнеслись и что бы сказали, если бы узнали?» («Вселенское дело». Вып. 2, с. 159).

*Что такое библиотечная карточка — см. брошюру Кваскова «Реформа библиотечного дела». Москва, 18932.