*Две мечты: немецкая и славянская.
Оно (Мое Я) всегда свободно:
Цепи — заблужденье!*
Весь мир — моей души великой (!) порожденье, —
говорит немецкая спесь, смешная, жалкая, бездушная.
Славянская — горькими утратами вызванное стремление
к добродетели воскрешенияПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, 9, ед. хр. 54, лл. 1 об. — 2 об. (копия рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, лл. 379-380). Заметка является откликом на стихотворение французского философа Ж.‑М. Гюйо (см. примеч. 276 к «Статьям философского и эстетического содержания» — Т. II наст. изд., с. 473) «За чтением Фихте» (1871) из его поэтического сборника «Vers d'un philosophe» (рус. пер.: М. Гюйо. Стихи философа. Пер. И. И. Тхоржевского. СПб., 1901, с. 39):
> Реальны только мысль, желанье и любовь!
> Материя — лишь тень, лишь слово; плоть и кровь
> Дает ей наша мысль; и небеса и воды —
> Создания людей, их внутренней свободы.
> Я знаю — наше «я» томится здесь порой:
> Мир часто кажется мучительной тюрьмой;
> Но это призрак, ложь; оковы — заблужденье!
> Весь мир — моей души великой порожденье.
> И неизбежность, рок — создание моей
> Свободной воли к ним! Пускай судьба над ней
> В явленьях празднует победу роковую:
> Я отвергаю их — и вечно торжествую.
> Сомненье ль, веру ли — я властен выбирать,
> И властен в мысли я кумир себе создать.
> Но свято буду я хранить свою свободу:
> Я веровать хочу в себя, а не в природу..
Мечта дать благополучие не всему лишь живущему, но <и> всем умершим, страданиями доведенным до смерти. Мечта дать власть умерщвленным поколениям над умертвившею их силою. Эта мечта вызвана тягостью зависимости от чудовищной бездушной силы и горечью утрат.
Но что значит наша славянская, глубоко нравственная мечта, вызванная сознанием своего сиротства, своей зависимости от чудовищной слепой силы вселенной, [мечта] обратить господствующую над нами слепую силу в силу, правимую союзом воскрешенных поколений, считая себя орудиями благого Существа, — что значит такая сердобольная мечта пред немецким наглым и комичным признанием своего рабства за господство (какова проницательность!), признанием себя творцом мира... «Небеса и воды — создания людей, их внутренней«Мнимой и нахальной» есть славянская поправка к франко-немецкому безумию. свободы»Карлейль обращается к вселенной: «О, беспредельная, мрачная, пустынная Голгофа, бесчувственная мельница смерти! Я не принадлежу тебе, я свободен! и навеки ненавижу тебя!»122, — так говорит француз (Гюйо), не понявший немца, который знает только <свое> Я, а других людей считает призраками, созданными Я.
Цепи — заблужденье.
Весь мир — моей души великой порожденье
(Весь мир — моего великого нахальства порожденье.)
Наша [же мечта] — страждущей души порожденье.
Этот мир (небеса и воды), который француз считает созданием людей — их внутренней свободы ([при этом, повторим,] он не понял немца), а немец весь мир считает своей великой души порожденьем, — славянин этот мир считает отцеубийственным.
Признавая себя орудием благого Творца, мы приходим к мысли дать чудовищу, убивающему отцов руками сынов, отеческий лик, т. е. убитым дать власть над источником всех убийств.
К самому высшему сознанию своего не(?)достоинства нужно отнести признание себя творцом, отрицание действительного рабства и признание мнимого творчества. На чистом разуме, который последовательно признал себя творцом, и держится гордая фарисейская нравственность, противоположная не саддукейской, а смиренной мытарской, признающей лишь воссоздание, признающей труд. Эта <первая, фарисейская,> нравственность и есть университетская, ученая.