Автору статьи «Московских Ведомостей»

Автору статьи «Московских Ведомостей» «по вопросу о книжном обмене между Москвою и Парижем» кажется, что дело об этом обмене начато не с того конца, с какого следовалоОригинал не сохранился. Печатается по копии рукой Н. П. Петерсона — ф. 657, к. 1, ед. хр. 63, лл. 1—2. В данной заметке Н. Ф. Федоров разбирает статью «Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» («Московские ведомости», 22 февраля 1892, № 52, без подписи), появившуюся в рамках обсуждения вопроса о франко-русском книгообмене, поднятого по инициативе Н. Ф. Федорова (см. примеч. 5 к разделу «Библиотеки и музейно-библиотечное образование» — Т. III наст. изд., с. 664-666). Ее автор горячо поддерживал идею обмена, считая «взаимное ознакомление Франции и России» «весьма важным делом», особенно в свете недавно заключенного военного союза, подчеркивая необходимость широкого распространения в России серьезных научных изданий Франции (ибо Франция есть «сила культурная»). Подробно останавливался на обоюдной пользе обмена для двух главных его субъектов — Парижской национальной библиотеки и библиотеки Московского Публичного и Румянцевского музеев. И при этом подчеркивал, что прочная постановка дела обмена не может обойтись без вмешательства правительств двух стран: ведь «ни Парижская Национальная библиотека, ни Московская Публичная не имеют свободных дубликатов для обмена, и не могут их иметь без помощи правительственных мер». И если для России в данном случае достаточно «простого распоряжения по цензурному ведомству, чтобы московская библиотека получила необходимые дубликаты, так как наши издатели предоставляют в Цензурный комитет 10 экземпляров», то во Франции, где для библиотек по закону отводится всего два экземпляра, без постановки вопроса об увеличении числа обязательных экземпляров не обойтись (а это уже вопрос, обсуждаемый на уровне палаты депутатов). Таким образом, заключал автор статьи, «всякие разговоры останутся бесплодными» и дело франко-русского обмена не двинется до тех пор, пока не будут задействованы правительственные сферы и «пока одно из правительств не возьмет на себя почин официального соглашения».. Но если бы он мог видеть прием, какой встретила его статья у тех, от которых должно бы ожидать почина (особенно у будущего библиотекаря, бывшего чиновника Управы БлагочинияРечь идет о сослуживце Н. Ф. Федорова Алексее Давыдовиче Михельсоне (1833—1898). В 1856 г. А. Д. Михельсон, не окончив курса в Московском университете, поступил на службу в Московскую управу Благочиния, где проработал около трех лет. В сентябре 1879 г. началась его служба в Московском Публичном и Румянцевском музеях: сначала старшим чиновником для письма при Канцелярии, а с 1885 г. — помощником библиотекаря (см. личное дело А. Д. Михельсона: Архив РГБ, оп. 126, д. 36). Федоров говорит о Михельсоне как о «будущем библиотекаре», поскольку осенью 1892 г., когда и была написана данная заметка, подал в отставку библиотекарь Музеев Е. Ф. Корш (см. примеч. 15) и открылась вакансия на замещение этой должности. В конечном итоге новым библиотекарем стал Н. И. Стороженко (см. примеч. 15).), то, может быть, изменил бы свое мнение. Не следует ли ожидать, что и при дальнейшем следовании по указанному статьею «Московских Ведомостей» пути обмен не встретит таких же доброжелателей, как вышеупомянутый чиновник, как М[пропуск], которого имя может превратиться из собственного в нарицательное, быть чем-нибудь вроде Музейского ИудыСм. примеч. 2.. Во всяком случае мысль об обмене не была замечена теми, на кого возлагают свои надежды «Московские Ведомости», ни даже самою редакциею «Московских Ведомостей», хотя прошло уже полгода от первого заявления в печати об обменеСудя по письму Н. Ф. Федорова к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891 г., первая статья по вопросу о франко-русском книгообмене появилась в печати в первых числах сентября 1891 г., однако нами она пока не разыскана. Наиболее ранняя из обнаруженных на настоящее время статей — «По поводу закрытия французской выставки» («Русские ведомости», 7 октября 1891, № 276; подпись: «Д‑въ»). Подчеркивая, что «французская выставка, в отличие от своих предшественниц, ставила своею целью не исключительно коммерческую прибыль, а менее материальную и более возвышенную цель: духовное сближение между Франциею и Россиею на почве сначала идейной, культурной, а потом и коммерческой», автор статьи указал на необходимость расширять и углублять это сближение, способствовать «установлению более правильного и прочного обмена умственными продуктами». А в качестве главного средства к этому называл книжный обмен между главными библиотеками двух стран — обмен, который «составляет давнишнее pium desiderium (благое пожелание, благое намерение. — Сост.) литературно-ученого мира». «Осуществление этого общеполезного предложения, — подчеркивал автор статьи, — послужило бы прочным залогом культурного взаимодействия между Франциею и Россиею». Спустя несколько дней на инициативу «Русских ведомостей» с некоторой долей иронии откликнулось «Новое время», поместив в разделе «Среди газет и журналов» заметку «Московский фельетон», комментировавшую итоги французской выставки: «А в кружках московских литераторов французская выставка возродила идею правильного обмена всех изданий между ее главным народным книгохранилищем (Bibliothèque Nationale) и нашими главными публичными библиотеками (Петербургская Императорская и Московский Румянцевский Музей). Нечего и говорить, что для русских это было бы очень выгодно. Тут уж все зависит от французской любезности» («Новое время», 12(24) октября 1891, № 5611).. «Московские Ведомости» вместе с «Московским Листком» в это время заняты были очень важным делом, они употребили все усилия на то, чтобы прославить Соловьева своими порицаниямиФедоров имеет в виду полемическую кампанию, развернутую в ряде московских изданий против выступления В. С. Соловьева с рефератом «О причинах упадка средневекового миросозерцания» на заседании Московского психологического общества, состоявшемся 19 октября 1891 г. Центром полемики стали «Московские ведомости», которые начиная с 21 октября 1891 г. давали материалы, содержавшие резкую критику реферата и позиции Соловьева (см. номера газеты от 21-23, 26, 27, 29, 30 октября, 1-3, 16, 17, 20 ноября 1891 и т. д.). В газете «Московский листок» осенью 1891 г. появилось два больших полемических материала о Соловьеве: передовая статья в номере от 23 октября, критиковавшая статью философа «Наш грех и наша обязанность» (см. примеч. 218 к разделу «Статьи о Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, В. С. Соловьеве»), а также идеи реферата, и большая статья П. Е. Астафьева «Религиозное "обновление" наших дней» («Московский листок», 8, 10, 12, 15, 18, 21, 30 ноября, 3 декабря 1891 — №№ 311, 313, 315, 318, 321, 324, 333, 336), посвященная критике толстовства и идей В. С. Соловьева, в том числе его теократической проповеди, в которых автор статьи видел выражение утопической веры в «Царство Божие на земле», противоречащей, по его мнению, «трансцендентным задачам и стремлениям» христианства., т. е. делали то самое, что желал Соловьев, а именно — наделать как можно больше шуму, тогда как молчание было бы для него убийственно. — Хуже всего, что «Московские Ведомости» не поняли цели обмена и сузили его до отношения двух библиотек между собою на место возможно большего сближения двух народов. Сближение должно быть главною целью. Даже ограничение с нашей стороны требования от Франции одних научных изданий имеет целью также сближение. (Предполагалось, что мы будем отправлять во Францию все у нас печатающееся, а сами будем получать только научные изданияПояснение в скобках, по всей вероятности, принадлежит Н. П. Петерсону..) Ставя сближение главной целью обмена, мы этим самым возвышаем библиотеки, значение которых совершенно ничтожно в настоящее время. Как должен происходить обмен? Должен ли Румянцевский Музей получать научные издания чрез посредство Национальной Библиотеки (как, недолго думая, решили «Московские Ведомости»), или же непосредственно от ученых обществ, от всех ученых, т. е. из тех же самых источников, откуда получает и Национальная Библиотека, — это еще вопрос, требующий обсуждения, причем нужно иметь в виду, что и самые сношения имеют значение очень большое. — «Московские Ведомости» предлагают самому русскому правительству выйти с предложением о бесплатном обмене. Но наше правительство, согласно с общепринятым мнением, должно считать подобное предложение унизительным для себя, как бы сознанием в своей несостоятельности. Нравственное значение обмена, при неофициальном ходе дела, (сближение) превратилось бы в несвойственную официальному движению сантиментальность.

«По существу оно (предложение обмена) не выполнимо без соответственных правительственных распоряжений»Цитата из статьи «Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» (см. примеч. 1).. Да, но по почину не России, а Франции, для которой такое предложение будет великодушием, а с нашей стороны — выпрашиванием. По укоренившемуся о французах мнению, как о народе великодушном, можно было надеяться, что Франция сделает предложение об обмене; но такое ожидание не оправдалось: ни одной журнальной статьи, ни одного запроса в Палате по этому вопросу не было сделаноО реакции французской стороны на предложение об обмене см.: В. А. Кожевников, с. 11. Соответствующая цитата приведена в примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484.
Н. П. Петерсон указывает, что к печатаемой заметке приложена сделанная «рукою Н<иколая> Ф<едорови>ча копия письма кого-то по поводу вопроса о книжном обмене», и далее приводит текст письма: «От души готов содействовать Вашему благому предприятию и пущу в ход все свои маленькие силы и средства, чтобы помочь его осуществлению. Но не скрою от Вас, что дело это очень трудное и едва ли осуществимое в том виде, как Вы его задумали. Обмен произведениями науки и литературы дело в высшей степени желательное, но он едва ли осуществим — с русской стороны главным образом вследствие халатности и неряшливости, а с французской потому, что не представляет для них особенной пользы. Французы ведь народ очень практичный и практический, идеалистом он перестал быть давно ("да и был ли когда-нибудь", — замечает от себя Н<иколай> Ф<едорови>ч (примеч. в скобках принадлежит Н. П. Петерсону. — Сост.)). Французские издатели очень охотно стали бы посылать свои издания в русские библиотеки, если бы видели в том какой-нибудь практический расчет для себя; но какую выгоду даст им такая посылка? Тем не менее сделать, думается мне, все-таки кой-что можно и очень существенное, пожалуй; но предварительно следует порасспросить, навесть справки, как лучше, практичнее взяться за дело. Поэтому дайте мне недели две-три на то, чтобы ощупать почву, а тем временем будьте любезны, не откажитесь сообщить мне, кому соответственно принадлежит Румянцевская библиотека, на какие средства она существует, имеет ли к ней какое-нибудь отношение город, покупает ли она французские книги, получает ли французские журналы и какие, есть ли в ней газеты и доступны ли они публике; и во-вторых, по-обстоятельнее выясните Ваш взгляд на чисто практическую сторону дела, имея в виду преимущественно обмен книгами между Парижем и Москвою, снабжение французскими изданиями библиотеки Румянцевской и, может быть, необходимость некоторых затрат на пересылку (преимущественно официальных, впрочем) изданий» (ОР РГБ, ф. 657, к. 1, ед. хр. 63, лл. 2-3)..

1Оригинал не сохранился. Печатается по копии рукой Н. П. Петерсона — ф. 657, к. 1, ед. хр. 63, лл. 1—2. В данной заметке Н. Ф. Федоров разбирает статью «Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» («Московские ведомости», 22 февраля 1892, № 52, без подписи), появившуюся в рамках обсуждения вопроса о франко-русском книгообмене, поднятого по инициативе Н. Ф. Федорова (см. примеч. 5 к разделу «Библиотеки и музейно-библиотечное образование» — Т. III наст. изд., с. 664-666). Ее автор горячо поддерживал идею обмена, считая «взаимное ознакомление Франции и России» «весьма важным делом», особенно в свете недавно заключенного военного союза, подчеркивая необходимость широкого распространения в России серьезных научных изданий Франции (ибо Франция есть «сила культурная»). Подробно останавливался на обоюдной пользе обмена для двух главных его субъектов — Парижской национальной библиотеки и библиотеки Московского Публичного и Румянцевского музеев. И при этом подчеркивал, что прочная постановка дела обмена не может обойтись без вмешательства правительств двух стран: ведь «ни Парижская Национальная библиотека, ни Московская Публичная не имеют свободных дубликатов для обмена, и не могут их иметь без помощи правительственных мер». И если для России в данном случае достаточно «простого распоряжения по цензурному ведомству, чтобы московская библиотека получила необходимые дубликаты, так как наши издатели предоставляют в Цензурный комитет 10 экземпляров», то во Франции, где для библиотек по закону отводится всего два экземпляра, без постановки вопроса об увеличении числа обязательных экземпляров не обойтись (а это уже вопрос, обсуждаемый на уровне палаты депутатов). Таким образом, заключал автор статьи, «всякие разговоры останутся бесплодными» и дело франко-русского обмена не двинется до тех пор, пока не будут задействованы правительственные сферы и «пока одно из правительств не возьмет на себя почин официального соглашения».

2Речь идет о сослуживце Н. Ф. Федорова Алексее Давыдовиче Михельсоне (1833—1898). В 1856 г. А. Д. Михельсон, не окончив курса в Московском университете, поступил на службу в Московскую управу Благочиния, где проработал около трех лет. В сентябре 1879 г. началась его служба в Московском Публичном и Румянцевском музеях: сначала старшим чиновником для письма при Канцелярии, а с 1885 г. — помощником библиотекаря (см. личное дело А. Д. Михельсона: Архив РГБ, оп. 126, д. 36). Федоров говорит о Михельсоне как о «будущем библиотекаре», поскольку осенью 1892 г., когда и была написана данная заметка, подал в отставку библиотекарь Музеев Е. Ф. Корш (см. примеч. 15) и открылась вакансия на замещение этой должности. В конечном итоге новым библиотекарем стал Н. И. Стороженко (см. примеч. 15).

3См. примеч. 2.

4Судя по письму Н. Ф. Федорова к Н. П. Петерсону от 6 сентября 1891 г., первая статья по вопросу о франко-русском книгообмене появилась в печати в первых числах сентября 1891 г., однако нами она пока не разыскана. Наиболее ранняя из обнаруженных на настоящее время статей — «По поводу закрытия французской выставки» («Русские ведомости», 7 октября 1891, № 276; подпись: «Д‑въ»). Подчеркивая, что «французская выставка, в отличие от своих предшественниц, ставила своею целью не исключительно коммерческую прибыль, а менее материальную и более возвышенную цель: духовное сближение между Франциею и Россиею на почве сначала идейной, культурной, а потом и коммерческой», автор статьи указал на необходимость расширять и углублять это сближение, способствовать «установлению более правильного и прочного обмена умственными продуктами». А в качестве главного средства к этому называл книжный обмен между главными библиотеками двух стран — обмен, который «составляет давнишнее pium desiderium (благое пожелание, благое намерение. — Сост.) литературно-ученого мира». «Осуществление этого общеполезного предложения, — подчеркивал автор статьи, — послужило бы прочным залогом культурного взаимодействия между Франциею и Россиею». Спустя несколько дней на инициативу «Русских ведомостей» с некоторой долей иронии откликнулось «Новое время», поместив в разделе «Среди газет и журналов» заметку «Московский фельетон», комментировавшую итоги французской выставки: «А в кружках московских литераторов французская выставка возродила идею правильного обмена всех изданий между ее главным народным книгохранилищем (Bibliothèque Nationale) и нашими главными публичными библиотеками (Петербургская Императорская и Московский Румянцевский Музей). Нечего и говорить, что для русских это было бы очень выгодно. Тут уж все зависит от французской любезности» («Новое время», 12(24) октября 1891, № 5611).

5Федоров имеет в виду полемическую кампанию, развернутую в ряде московских изданий против выступления В. С. Соловьева с рефератом «О причинах упадка средневекового миросозерцания» на заседании Московского психологического общества, состоявшемся 19 октября 1891 г. Центром полемики стали «Московские ведомости», которые начиная с 21 октября 1891 г. давали материалы, содержавшие резкую критику реферата и позиции Соловьева (см. номера газеты от 21-23, 26, 27, 29, 30 октября, 1-3, 16, 17, 20 ноября 1891 и т. д.). В газете «Московский листок» осенью 1891 г. появилось два больших полемических материала о Соловьеве: передовая статья в номере от 23 октября, критиковавшая статью философа «Наш грех и наша обязанность» (см. примеч. 218 к разделу «Статьи о Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, В. С. Соловьеве»), а также идеи реферата, и большая статья П. Е. Астафьева «Религиозное "обновление" наших дней» («Московский листок», 8, 10, 12, 15, 18, 21, 30 ноября, 3 декабря 1891 — №№ 311, 313, 315, 318, 321, 324, 333, 336), посвященная критике толстовства и идей В. С. Соловьева, в том числе его теократической проповеди, в которых автор статьи видел выражение утопической веры в «Царство Божие на земле», противоречащей, по его мнению, «трансцендентным задачам и стремлениям» христианства.

6Пояснение в скобках, по всей вероятности, принадлежит Н. П. Петерсону.

7Цитата из статьи «Вопрос об обмене изданий между Парижем и Москвой» (см. примеч. 1).

8О реакции французской стороны на предложение об обмене см.: В. А. Кожевников, с. 11. Соответствующая цитата приведена в примеч. 75 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484.
Н. П. Петерсон указывает, что к печатаемой заметке приложена сделанная «рукою Н<иколая> Ф<едорови>ча копия письма кого-то по поводу вопроса о книжном обмене», и далее приводит текст письма: «От души готов содействовать Вашему благому предприятию и пущу в ход все свои маленькие силы и средства, чтобы помочь его осуществлению. Но не скрою от Вас, что дело это очень трудное и едва ли осуществимое в том виде, как Вы его задумали. Обмен произведениями науки и литературы дело в высшей степени желательное, но он едва ли осуществим — с русской стороны главным образом вследствие халатности и неряшливости, а с французской потому, что не представляет для них особенной пользы. Французы ведь народ очень практичный и практический, идеалистом он перестал быть давно ("да и был ли когда-нибудь", — замечает от себя Н<иколай> Ф<едорови>ч (примеч. в скобках принадлежит Н. П. Петерсону. — Сост.)). Французские издатели очень охотно стали бы посылать свои издания в русские библиотеки, если бы видели в том какой-нибудь практический расчет для себя; но какую выгоду даст им такая посылка? Тем не менее сделать, думается мне, все-таки кой-что можно и очень существенное, пожалуй; но предварительно следует порасспросить, навесть справки, как лучше, практичнее взяться за дело. Поэтому дайте мне недели две-три на то, чтобы ощупать почву, а тем временем будьте любезны, не откажитесь сообщить мне, кому соответственно принадлежит Румянцевская библиотека, на какие средства она существует, имеет ли к ней какое-нибудь отношение город, покупает ли она французские книги, получает ли французские журналы и какие, есть ли в ней газеты и доступны ли они публике; и во-вторых, по-обстоятельнее выясните Ваш взгляд на чисто практическую сторону дела, имея в виду преимущественно обмен книгами между Парижем и Москвою, снабжение французскими изданиями библиотеки Румянцевской и, может быть, необходимость некоторых затрат на пересылку (преимущественно официальных, впрочем) изданий» (ОР РГБ, ф. 657, к. 1, ед. хр. 63, лл. 2-3).