Начало типографского дела, основание первой воронежской типографии — не покрыто, как это бывает со всяким почти началом, мраком неизвестности. Сохранился первенец местной печати, сохранились и тридцать изданий первых восьми лет существования типографии, которые могут быть названы инкунабулами воронежской прессыЗаметка «К столетию печатного дела в Воронеже» («Дон», 3 мая 1898, № 47), сообщавшая о работах по устройству выставки, так описывала начальные издания воронежской типографии: «Сохранился первый "Опыт воронежской губернской типографии". Это — небольшая книжка, в 8 долю листа, 80 страниц, посвященная воронежскому губернатору того времени А. Б. Солнцеву (речь идет о губернаторе Александре Борисовиче Сонцове (1740‑е гг. — 1811. — Сост.). (Указано А. Н. Акиньшиным.).
> "Достоин делатель, чтоб первый плод вкусить,
> Так мудрые вещают;
> Чему же тем нас научают?
> Чтоб Опыт сей тебе, наш Солнцев, посвятить..."
— значится в одном из первых листов этой книжки. С технической стороны книжка эта интересна как первенец воронежской печати (курсив наш. — Сост.); но нельзя не обратить внимания и на ее содержание. Здесь собраны лучшие поэтические произведения того времени, стихотворения Ломоносова, Державина, Сумарокова, Хераскова, Княжнина, Дмитриева; выдержки из "Московского журнала" и "Афонид", издававшихся Карамзиным и друг. В этом первом воронежском издании ясно обнаружились просветительные стремления местного литературного кружка, душою и вдохновителем которого был Евфимий Алексеевич Болховитинов, впоследствии знаменитый русский иерарх Евгений. В самый короткий промежуток времени после открытия (1798—1806) воронежская типография выпустила до 30 разнообразных изданий, это — на свои скудные средства. Эти издания будут собраны на выставке в особой витрине, под портретом Болховитинова».. Любопытно было бы сравнить годы основания типографий в других, соседних с Воронежскою, губерниях; желательно было бы знать, поминали ли начало своих типографий те из губерний, в коих типографии появились раньше, чем в Воронеже, и сохранились ли там местные инкунабулы?.. Сохранение этих памятников в Воронеже свидетельствует о существовании в нем людей, которые сто лет тому назад уже предвидели 14 мая 1898 года. В этом широком и глубоком взгляде и заключается просвещение. Тот, кто сохранил эти первые издания воронежской типографии, и должен считаться основателем воронежского музея, так что выставка начала типографии есть вместе и выставка начала и, к несчастью, конца музея. Е. А. Болховитинов, друг Румянцева, основателя первого в России музея, предсказавший печальную судьбу этого музея в руках министерства народного просвещения, не знал, что еще более печальная судьба ожидает музей его родного города. В историях Румянцевского музея говорится об этом пророчестве митрополита Евгения; теперь историкам музея нужно присоединить к этому пророчеству рассказ о судьбе музея на родине митрополита ЕвгенияБолховитинов Евфимий Алексеевич (1767—1837) (в монашестве — Евгений) — церковный деятель, историк, археограф, писатель. Был уроженцем г. Воронежа. С 1789 — преподаватель, позднее — префект Воронежской духовной семинарии. (Указано А. Н. Акиньшиным.). Один из инициаторов создания воронежской типографии. Составил «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии» (Воронеж, 1800), положившее начало изучению края. С 1800-в Петербурге (Указано А. Н. Акиньшиным.), где сблизился с Н. П. Румянцевым, был деятельным участником его кружка. Советами Болховитинова Н. П. Румянцев активно пользовался при составлении своей библиотеки. Передачу Румянцевского музея в ведение Министерства народного просвещения Болховитинов не одобрял и в одном из писем к А. Х. Востокову высказывался об этом так: «Намерение покойного канцлера сделать свою библиотеку особою публичною не состоялось, а под ведомством министерства она не будет славна» («Сборник материалов для истории Румянцевского музеума». Вып. I. M., 1882, с. 117).
Историки Румянцевского музея подчеркивали, что «в словах этих было немало пророческого» (Е. Варб (Я. Ф. Браве). Одно из наших центральных просветительных учреждений, с. 17). «Недостаток средств и какая-то заброшенность сделались хроническим недугом музея» в петербургский период его существования (там же, с. 20). Помещение, отведенное под музей, было неподходящим и необорудованным, а средства для его ремонта отсутствовали. Не на что было приобретать новые книги, в результате чего библиотека постепенно устаревала, переставая удовлетворять нуждам читателей, а к выставленным коллекциям публика постепенно теряла интерес. Так продолжалось вплоть до 1861 г., когда Румянцевский музей был переведен в Москву. Говоря «о печальной судьбе музея на родине митрополита Евгения», Федоров имеет в виду перспективу его перевода в старое здание Воронежского окружного суда (см. примеч. 349)..

Тщась быть верным своему назначению, быть памятьюПамять и есть разум, область ведения которого любовью расширяется на все прошедшее, так что настоящее для него делается средством восстановления прошедшего; это разум в смысле музейском. Разум же в обыкновенном смысле, подчиняясь слепой силе, в коей последующее вытесняет предыдущее, не управляет ею, а содействует молодому к вытеснению старого. воронежского края, тщась быть верным до конца и ведая о близком своем изгнании, или погребении, музей устраивает прощальную выставку, призывает помянуть первых устроителей типографии и всех ее деятелей в течение исполняющегося ныне столетия.

Если начало типографского искусства — совпадающее со взятием турками Царь-ГрадаКнигопечатание в Западной Европе возникло в 40‑х гг. XV в. (в начале 50‑х гг. в Майнце Иоганн Гутенберг напечатал т. н. 42‑строчную Библию — первое, полнообъемное печатное издание в Европе). Взятие Константинополя турками относится к 1453 г., этого хранилища мысли и знания древнего мира, — следует считать началом новой истории, то и Воронеж прожил уже целый век в новой истории, несомненно веруя или суеверно признавая свое превосходство над прошлым, над древнею Русью; в таком превозношении и состоит особенность новой истории, особенно последнего ее века. Живя этою новою жизнью, Воронеж и не думал, конечно, что и над ним превозносилось бы новейшее и издевалось бы последующее, если бы музей, стоя выше этого превозношения молодого над старым, нарождающегося над умирающим, не считал своею задачею поминать отшедшее и восстановлять его и в настоящее время, насколько у века есть сил и способов... восстановлять и этот, столь жестокий к прошедшему век. Чтобы понять музейское, т. е. хранительное, значение типографий и их произведений, чтобы понять значение их как способов сохранения и восстановления, значение мирное — сохранять и восстановлять доброе, хоронить, или погребать, в себе, как отжившее, все злое, например орудия казни, — нужно вспомнить, что (как это было уже сказано) открытие типографского искусства совпадает с падением Царь-Града, а это падение доказало, что новооткрытое зелье (порох), отчасти как и всякий прах, имеет взрывчатую силу, пред которой не могут устоять никакие стены. Хранительная сила типографий заключается в количестве, в массах, в том, что они выпускают тысячи, чтобы сохранить хоть одно. Другого способа, который не был бы заимствован от слепой силы, XIX век, по-видимому, не имеет, и даже этот, недостойный разумного существа, способ стараются сделать недействительным, благодаря бумаге, достигшей высшей степени тленности, этого идеала XIX века, который стремится тление облечь в благолепие, стремится, можно сказать, к благолепию тления. Наибольшая смертность, тленность произведений мануфактуры нашего века, мгновенной лишь красой сияющих, есть необходимое условие благоденствия промышленности. И тем более великое значение имеют в наше время музеи и библиотеки, тщательно хранящие эти эфемерные произведения типографского станка и всякого вообще нынешнего производства. Музей есть реакция против нового времени, которое — вопреки прежнему, когда изобретение разрушительных веществ встречалось проклятиями, — встречает их благословениями и употребляет уже не в одних лишь международных войнах...

Музей, хотя библиотека, эта истинная дочь типографий, наполняющих ее своими произведениями, — от него и отделена, тем не менее сам принял на себя обязанность помянуть исполнившееся столетие типографии. Музей, хотя он был постоянно преследуем покровителями библиотек, проявил широкий взгляд на просвещение, которым не отличаются его противники: обычное определение всенаучно-художественного музея, хотя больше идеальное, чем действительное, — как книги, иллюстрируемой картинными и скульптурными галереями, поясняемой всякого рода опытами и наблюдениями, — они, т. е. противники музея, не признают и отделение библиотеки от музея не считают беззаконием. Идеальное определение музея легко было бы осуществимо, если бы не было этого неестественного отделения библиотеки от музея; и если бы все средства учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, которые ныне тратятся на устройство при каждых [из них] библиотечек, которых, несмотря на малость, и хранить по большей части негде, физических и других подобных кабинетиков, если бы все эти средства были отданы на музей, тогда он, действительно, мог бы сделаться книгою, иллюстрируемою и поясняемою всякими способами, и не только метеорологическими, но и астрономическими наблюдениями, самыми простыми, конечно, — наблюдениями невооруженными глазами неба, наблюдениями кажущегося его движения, познакомившись с которым, только и возможно понять движение истинное и неба, и земли. Тогда музей и библиотека исполнили бы истинное свое назначение — быть учреждениями образовательными, служить пособием для учащихся, пособием необходимым, а не полезным только, как говорит в своем проекте Н. И. ВторовВторов Николай Иванович (1818—1865) — советник воронежского губернского правления, историк, краевед; создатель кружка воронежских интеллигентов (известен под именем «второвского»), члены которого в 1850‑х гг. развернули широкую научно-просветительскую деятельность: «...изучали прошлое родного края, зарисовывали типы крестьян и их костюмы, записывали фольклорные шедевры, исследовали природные, экономические и духовные ресурсы губернии» (А. Акиньшин, О. Ласунский. Записки старого пешехода. Воронеж, 1995, с. 126-127). В 1857 г. Н. И. Второв представил воронежскому губернатору Н. П. Синельникову записку, в которой подчеркнул, что «для более обстоятельного изучения Воронежской губернии было бы полезно учреждение при губернском статистическом комитете музея, который в малом объеме представлял бы возможно полную картину естественных богатств здешнего края, промышленных сил его, степени образованности обитателей и пр.». Здесь же Второв представил и детальный проект музея, начиная с характеристики его отделов (естественно-исторический, этнографический, промышленный, археологический) и библиотеки по истории края и заканчивая описанием необходимых для устройства музея нужд: средства на содержание, помещение, мебель, оплату служащих и т. д. (Публикацию записки Н. И. Второва см.: Н. И. Поликарпов. Историческая записка о воронежском губернском музее (1832—1894) // Памятная книжка Воронежской губернии. 1896. Воронеж, 1896. Отдел III, с. 35-37)., — таким пособием, которым ученики пользовались бы под руководством своих учителей. Тогда музей привлек бы и родителей, и учащихся, которые, в союзе с учителями, могли бы устроить кружки при музее по разным отраслям знания. Теперь же музей служит для праздного лишь любопытства, а библиотека для чтения — в видах только развлечения: читают только газеты, романы, журналы... При объединении же музея и библиотеки с учебными заведениями, без всяких новых трат, распространение просвещения естественно соединилось [бы] с расширением самого знания, создались бы школы, где не только учились бы, но и научали, приучали к изучению, которые, работая для будущего, в то же время являлись бы и хранилищами прошедшего, как об этом и говорится в статье «К вопросу о памятнике Каразину» («Наука и жизнь», 1894 г., № 15-16). И с музеем, отвечающим такому, как сказано, назначению, едва ли было бы возможно поступить так бесцеремонно, как городское управление намерено поступить с воронежским музеем. А если музей не будет общим пособием для всех без исключения учебных заведений и не будет соединять в себе кружки любителей (кроме учителей как обязательных членов) по всем отраслям знаний, то как он может исполнить цель, поставленную ему: «изучение воронежского края в его прошлом и настоящем во всех отношениях», «а равно и распространение сведений об этом крае», — как сказано на первой странице отчета «Воронежский губернский музей в 1894—1897 годах»?Дядьков A. M. Воронежский губернский музей в 1894—1897 годах // Памятная книжка Воронежской губернии. 1897. Воронеж, 1897. Отд. III, с. 56. Федоров цитирует приведенный A. M. Дядьковым фрагмент из проекта устава Воронежского губернского музея, составленного С. Е. Зверевым и М. И. Успенским. «Распространение сведений о воронежском крае», правильно понятое, должно означать, что музей обязан выводы по наблюдениям и исследованиям всего воронежского края доставлять в центральные учреждения, получая сам отчеты от всех местных музеев, учреждению коих при всех, даже низших, учебных заведениях он обязан всеми способами содействовать.

Замечательно, что все выставки воронежского музея были бесплатны, в чем его даже упрекали. Очевидно, музей сознает, что его поминки имеют священное значение. Бесплатность, доступность и составляют особенно привлекательную сторону воронежского музея. И можно не терять надежды, что найдутся люди, которые создадут, наконец, для него помещение, достойное всенаучного, всехудожественного музея, которые поймут, что в русском городе самым обширным, лучшим по архитектурному стилю и по занимаемому месту зданием должно быть именно это место поминовений, соединяющее в себе и священное, религиозное, и художественное, и научное, — словом, все, что есть лучшего в человеческой природе.