(Посвящается Жуковскому, строителю памятника Александру II‑му, и автору статьи «Международная благодарность» В. А. Кожевникову)

Пасха всечестная! Пасха, и неверующих привлекающая! Пасха, всю Москву в храм и Кремль в алтарь превращающая! Так можно начать описание памятника тому, кто сказал, что Москва — храм России, а Кремль — алтарь этого храма. Этим предрешается и спорный вопрос о месте для памятника Александру III‑му, и такое решение будет самым естественным разрешением этого вопроса, ибо памятник сыну будет поставлен рядом с памятником его отцу, потому что нет связи более глубокой, более святой, как связь сына с отцом, так что было бы даже преступно разъединение их. А в наш век, который можно назвать веком восстания сынов против отцов, указание на эту связь особенно необходимо; как бы это ни казалось людям нашего времени отсталым, в будущем веке эта связь может и должна стать в основу всего.

Построение памятника Александру II‑му было началом оживления запустевшего Кремля, посмертным возвращением власти в старую столицу; построение памятника Александру III‑му будет продолжением этого оживления и надеждою на дальнейшее; так что Кремль будет собранием памятников, более и более раскрывающих глубокое, мировое, можно сказать, значение Кремля. Мысль, выраженная в первом памятнике (о значении Кремля как места венчания царейСм. статью «О памятнике Кремлевском, Музее предкремлевском и о картине — "Явление Христа народу"».), может быть выражена еще яснее и полнее во втором памятнике, в памятнике сыну. Первый из императоров (подобно Византийским, предшественникам Российских) с бородой, назвавший Москву храмом, а Кремль — алтарем, мог бы быть представлен окруженным ликом духовных собирателей русской земли, вышедших из гробов в момент смерти Христа (Ев. Матф., XXVII, 52), как второй Александр окружен сонмом светских собирателейНа сводах галереи, окружавшей памятник Александру II, были изображены мозаичные портреты великих князей, царей и императоров государства российского, начиная от равноапостольного князя Владимира и заканчивая Николаем I. «Исторический смысл памятника» — собирание русской земли, образование великой державы — поясняли и украшавшие сень над статуей императора гербы городов и губерний (Н. Султанов. Памятник императору Александру II в Кремле Московском, с. 576-578).. Александр Ш‑й мог бы быть представлен не только в порфире, но и по чину венчания византийских императоров с акакиею в руке, т. е. платом, содержащим прах, «который имеет востати», как <это> говорится в чине венчания (и неверно объясняется Горским в смысле напоминания о смерти, а не о воскресенииА. В. Горский. О священнодействии венчания и помазания царей на царство. М., 1882, с. 30-31.); с этим знамением воскресения, по церемониалу византийскому, император является и в день светлого воскресения. Таким образом, памятник представлял бы явление царя народу не в день венчания, как в первом памятнике, а в день Пасхи, и изображал бы Царя вместе с народом совершающим пасху, т. е. «ни Царь для народа, ни народ для Царя, а Царь вместе с народом становятся исполнителями воли Бога в деле Божием»Федоров цитирует свою заметку «Еще об историческом значении царского титула»., т. е. памятник служил бы указанием главного, храмового, престольного, можно сказать, Кремлевского праздника, полагая, что Александр Ш‑й, назвав Кремль алтарем, разумел, что престол храма, в котором этот алтарь, посвящен светлому празднику Воскресения (см. «Международная благодарность» — Русский Архив. 1896 г., № 2‑й). Следовательно, памятник Александру III‑му был бы воспроизведением (и это особенно ценно в памятнике) его собственной мысли, что Кремль есть алтарь Москвы как храма России, а вместе и дальнейшим разъяснением значения Кремля, указанием на праздник и пасхальную полночь, пользующуюся всесветною известностью.

Александр III‑й мог бы быть представлен здесь устремившим взор вместе со всеми московскими святителями на Ивана Великого, эту лествицу, от земли к небеси возводящую (колокольня Ивана Великого посвящена Иоанну Лествичнику), в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мертвых, подобно архангельской трубе, по выражению Андрея МуравьеваА. Н. Муравьев. Путешествие по св. местам русским. Ч. I (гл. «Пасха в Кремле»), с. 281.; т. е. памятник изображал бы момент пред ударом в колокол или самый момент удара. Сень, над царем распростертая, изображала бы алтарь, в коем причащаются венчанные цари, и притом при отверстых вратах, что также указывало бы на праздник праздников, праздник кремлевский по преимуществу.

Смелого устроителя церковно-приходских школ в век господства секуляризации, с акакиею в одной руке можно бы представить держащим в другой руке храм-школу, которые только при нем начали возникать. А Предкремлевский музей, воздвигнутый отцом миротворца, в царствование самого миротворца, во время празднования пятисотлетнего юбилея преп. Сергия, задумал было, по примеру старины, построить школу-храм в один день, но мысль эта, к сожалению, исполнена не была.

Строитель памятника Александру II‑му скульптурно и живописно воспроизвел то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско-Кремлевским «того старого Владимира» и его преемников-объединителей царства Московско-русского до Александра II‑го включительноОб исполнении завета «Слова о полку Игореве» Москвою говорится в одном еще не изданном произведении о Владимире Мономахе (И. М. Ивакина)280.. Вняв же пророчеству митрополита ПетраРечь идет о словах, сказанных митрополитом всея Руси Петром (см. примеч. 125) Ивану Даниловичу Калите и сопровождавших просьбу митрополита к князю о построении в Москве собора Успения Богоматери: «Если послушаешь меня, сын мой, то прославишься много больше других князей, и сыны, и внуки твои в род и род; и град сей славен будет среди всех городов российских, и святители пребудут в нем, и твердо лягут руки его на плечи его врагов, и прославится Бог в нем» (цит. по: А. Ф. Малиновский. Обозрение Москвы. М., 1992, с. 18). Сам митрополит Петр, приехав в Москву из великокняжеской столицы владимирской, остался в этом, тогда еще удельном городке, пожелав основать в нем митрополию. Здесь же скончался и был похоронен в стене недостроенного Успенского собора., строитель памятника Александру III‑му наглядно представил бы исполнение этого пророчества относительно пребывания в Москве Всероссийских святителей (т. е. пророчества о перенесении в Москву митрополии). Таким образом, в этих двух памятниках, двум Александрам, будет выражено утверждение светской и духовной властей в Москве, что и сделало Москву центром всероссийского государства. Оба памятника изображали бы явление царя народу после принятия помазания и поклонения гробам предков, и являются цари в этих памятниках окруженные восставшими из гробов духовными и светскими собирателями <земли русской>. Представление же воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов-место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александрам как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, не только с упованием внимал пророчеству митрополита Петра, пригвождая тех и других собирателей, но внимал и воплю народному и как бы, подражая причитаниям, взывал: «Расступись, сыра земля, встаньте, пробудитесь»... И услышали этот зов духовные и светские собиратели и, выступив из своих гробов, они обступили двух Александров. Вот какой глубокой, истинно народной мысли будут выражением эти памятники. Зову художника придавало силу слово Самого Воскресителя; услышав — «оставьте мертвым погребать мертвецов»Мф. 8:22, Лк. 9, 60., чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать, что и делается во всех памятниках. Зарывая в землю по физической необходимости, тотчас же по необходимости нравственной восстановляют зарытого, в земле скрытого, ибо сотворенные Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, от единой крови произведенных. Такова эстетика сынов человеческих. По эстетике же блудных сынов искусство рождается из полового побуждения.

В получении жизни от Творца заключается долг оживления, — иначе жизнь была бы не делом, а даром напрасным и бесплодным, но —

Жизнь — дар Творца не напрасный,
Жизнью заповедь он дал,
Долг сердцам сыновним ясный,
Чтоб всех живущих труд согласный
Жизнь умершим воссоздал. (Заповедь оживления)
Лишь тогда и разрушенье,
И вражду любовь сменит,
И союзом воскрешенья
В общем деле оживленья
Всех сынов объединит.
А позор греха — гниенья
Красотой святой нетленья
И бессмертья заменит,
Царство смерти упразднит
И Отца любви веленья,
Смысл и цель всего творенья
Лишь тогда осуществитСтихотворение Ю. П. Бартенева, написанное им «по поручению» Н. Ф. Федорова (авторский текст см. в письме Ю. П. Бартенева к Н. П. Петерсону от 4 ноября 1896 г. // ОР РГБ, ф. 657, к. 6, ед. хр. 25). Федоров цитирует стихотворение Ю. П. Бартенева с некоторыми собственными поправками стилистического характера..

Кремль как крепость, защищающая прах отцов, переходит от защиты праха к его оживлению и обращает орудия истребления и разрушения в орудия воссозидания и воскрешения. Жизнь — самый высокий дар. Без нее, выше ее нет ничего; только она не должна остаться даром, а должна стать трудом.