I

VI‑я выставка Воронежского Губернского Музея, открытая 26 декабря 1898 г.В этой статье нельзя не видеть осуждения Центральным музеям России и особенно тому Музею, у которого при входе находится статуя мира знаменитого художника и надпись non solum armis и который посвящен благому просвещению375. VI тематическая выставка Воронежского губернского музея «Рождество Иисуса Христа и умиротворение» проходила с 26 декабря 1898 г. по 7 января 1899 г.
Замысел выставки, которая поставила бы призыв к разоружению в контекст христианского благовествования «о мире всего мира», представила бы идею умиротворения как стержневую идею России — христианской державы, преемницы мировых монархий (Москва — III Рим), возник у Федорова в ноябре 1898 г. и был горячо поддержан С. Е. Зверевым. Мыслителем был разработан общий план выставки, и уже в конце месяца началась активная работа по сбору экспозиционных материалов. Прежде всего Федоров обратился к В. А. Кожевникову, который в 1898 г. совершил поездку по Востоку и привез оттуда богатую коллекцию видов Палестины, Сирии и Египта (гравюры, фотографии, литографии и хромолитографии). По просьбе Федорова, а затем — С. Е. Зверева, коллекция была прислана в Воронежский музей и составила важную часть экспозиции. К участию в выставке были привлечены писатель Е. Л. Марков, владевший «подобной же коллекцией видов Востока» («Воронежский губернский музей в 1899 г.». Воронеж, 1899, с. 5), воронежский коллекционер М. П. Паренаго. Откликнулись Воронежская публичная библиотека, местный отдел Императорского Палестинского общества, доставивший 102 вида Палестины, Воронежский кадетский корпус, выставивший рельефный план Иерусалима и т. д. В письме от 8 декабря Федоров просил Кожевникова, кроме присылки коллекции, «подобрать для выставки гравюры картин, которые относились бы к делу умиротворения» и привлечь к этому знакомых ему художников. Через Ю. П. Бартенева — достал альбом с фотографиями и описанием памятника Императору Александру II; альбом также был представлен на выставке.
23 декабря в газете «Дон» (1898, № 148) было помещено сообщение С. Е. Зверева о предстоящем открытии выставки. Уже в этой короткой заметке устроитель музея в нескольких словах пояснил основной ее замысел: «Применительно к святым событиям, воспоминаемым в Рождественские дни, и в виду возбужденного в последнее время вопроса об умиротворении народов, Воронежский Музей на открывающейся выставке представляет вниманию посетителей "страну мира" — Палестину». Более подробно идею и содержание выставки представила другая статья — «Шестая выставка музея» («Дон», 1898, 5 января, № 2, подпись «-въ»): «Устроителями выставки, — говорилось в ней, — всегда ставится какая-нибудь определенная цель, имеется в виду идея, которую хотят внушить посетителям, сообразно чему и располагаются выставляемые предметы, имеющиеся в тот или иной момент, соответственно требованиям времени [...].
Известно, что выдающиеся народы в высшей точке их культурного развития являются полными выразителями той или другой стороны духовной природы человека и его гражданственности. Грекам дано было остаться образцом бессмертной красоты соразмерности, воплощенной между прочим и в открытой ими же гармонии чисел; древний Рим олицетворил собою идею права; романские и германские народы — все прочие, так сказать, светские идеи, послужившие основанием новейшей западной цивилизации. Только одному народу, рядом преемственности поколений в течение тысячелетий, суждено было воплотить религиозную идею человечества, которая передана Иерусалимом Риму, Византии и вслед затем — нашей Москве, третьему славянскому Риму. Цикл развития религиозной идеи христианства как бы завершается этими четырьмя городами:
> В небо там ушло второе небо
> Дивный дом апостола Петра.
Как же идея эта передается впечатлениям посетителей? Как осуществится она в действительности? [...]
Крайняя, большая, комната музея наполнена фотографиями, хромолитографиями и другими оттисками видов и типов Востока: Египта, Сирии, Палестины. В этой комнате несколько гравюр коллекции Паренаго — Корреджио, Дж. Романо, Дюрера и др., уже бывших на выставке картин религиозного содержания. В первой комнате — фотография новооткрытого памятника Императору Александру II, внутренности мечетей Ая-Софии Сулейманиэ, старой Византийской стены и проч. Тут же и на стене лестницы — гвоздь настоящей выставки, гравюры Москвы 1797 года, царствования императора Павла, "когда московский пожар не поспособствовал еще ее украшению" [...] популяризированный фотографиями вид крепости св. Ангела с мостом через Тибр и церкви Круглой Богоматери (де-ла Ротонда), обращенной из римского Пантеона. Гравюра, изображающая вид церкви, оригинально снабжена масштабом, планом и разрезом и говорит о времени, когда красота и польза, искусство и техника, примиряемые вкусом, не входили вразрез друг с другом».
Несмотря на приведенные разъяснения, замысел выставки был понят далеко не всеми ее посетителями. Почти одновременно со статьей «Шестая выставка музея» в газете «Воронежский телеграф» (6 января 1899, № 3) появилась за подписью «N» статья «Выставка в Воронежском музее», автор которой, отдавая должное усердию устроителей выставки и их «необыкновенной любви к своему просветительному делу», счел тем не менее саму выставочную экспозицию «не вполне удовлетворительной по своему устройству». «В ней недостает строго обдуманного плана и единства мысли. При входе в Музей помещены виды Рима и Москвы. Какое отношение имеет все это к видам Палестины, Сирии и Египта? Затем, виды этих стран размещены, по нашему мнению, не совсем удачно: виды Сирии можно находить среди видов Палестины, они же размещаются среди видов Египта. Наконец, то же отсутствие плана замечается, в частности, и в размещении видов Палестины. Нам кажется, что всего удобнее было бы разместить эти виды в том порядке, в каком наблюдают их обычно паломники: Яффа, Лидда, Иерусалим, Вифлеем и т. д. Прежде всех этих отдельных видов посетитель должен видеть хорошую карту Палестины, а еще лучше — карту всего исторического Востока, виды которого представляет выставка. На настоящей выставке карты нет. Отдельные виды разбросаны по отдельным витринам без системы [...]» Не разглядев идейно-символического содержания выставки, сочтя, что она устроена с чисто ознакомительной целью, автор статьи отнес замеченные при такой точке зрения «недостатки» на счет малочисленности кружка лиц, принимавших участие в организации выставки, деликатно указал и на то, что такое «кропотливое дело», как выставки, «требует участия многих и многих лиц, достаточно осведомленных и с делом устройства выставок, и с теми материалами, из которых устрояются выставки».
Статья господина «N» не осталась без ответа. В пятом номере «Воронежского телеграфа» (10 января 1899 г.) была напечатана заметка «Посетители выставки в Музее», подписанная «Один из устроителей выставки». В ответ на упрек в бессистемности и частых повторах автор заметки пояснял, что на выставку были собраны коллекции разных лиц и каждая размещалась отдельно, почему некоторые виды и повторялись. Что же касается плана, то о нем, подчеркивал автор, «также было слово в объявлении о выставке» и «недочеты в осуществлении плана объясняются недостатком собранных материалов».
Такой короткий и минимально аргументированный ответ был, конечно, недостаточен. Господина «N» он не удовлетворил: тот предпочел остаться при своем мнении, заявив, что «слишком спешные, не вполне обдуманные и потому неудовлетворительно распланированные выставки не помогут, а только повредят процветанию такого несомненно просветительного учреждения, как Воронежский музей» («Кто из нас прав?» // Воронежский телеграф, 1899, 15 января, № 7). Полемика в газете «Воронежский телеграф» обнаружена А. Н. Акиньшиным.
Из всего вышеизложенного явствует, что статья Федорова «VI выставка Воронежского губернского музея...» в определенном смысле была ответом на печатно высказанные недоумения и претензии к выставке, стремилась показать цельность и глубину ее замысла, «неслучайность» и «символичность» каждого ее экспоната.
Через всю статью проходит тема Пушкинского юбилея (в 1899 г. отмечалось столетие А. С. Пушкина): многое из сказанного здесь Федоровым прямо перекликается с его статьей «К пушкинскому юбилею», писавшейся зимой—весной 1899 г. (см. примеч. 134 к «Статьям о литературе и искусстве»).

(Выставка Воронежского Музея конца 1898 и начала 1899 на празднование Рождества ХристоваКак Христос родился не в Риме, не в Иерусалиме, а в маленьком Вифлееме, так и выставка об умиротворении — не в столичных Музеях, а в небольшом музее Воронежа. Воронеж еще накануне 19‑тивекового юбилея Р.Х. приветствовал Христа. пред годом 19‑тивекового Юбилея Р.Х. 25 декабря 1900)

1) Связь умиротворения с Праздником всех детей без различия народности и сословия.

2) О детственности или родственности (Отечестве, сыновстве — вместо свободы и равенства — и братстве) против отвлеченной, лживой или лицемерной бессильной гуманности, гуманитаризма.

3) Об умиротворении как объединении сынов для возвращения всех жертв «войны в самом обширном смысле» (отцов).

4) Три центра объединения.

5) Кремль 3‑го Рима как выражение Православия (в памятнике Александру III), Самодержавия (в памятнике Александру II) и народности (в обоих памятниках).

6) Проект нового Музея или дома просвещения, как местного органа конференции Мира, соединяющего все учреждения для сохранения местного времени мира в деле исследования причин недействительности этого мира и достижения действительного мира.

Воронежский Музей, очень чуткий, очень отзывчивый, откликнулся и на вопрос об умиротворении, как бы следовало назвать дело, которому полагается начало циркулярною нотою 12 августа и которое окрещено как иностранною прессою, так и нашею печатью именем — «разоружение». И эта отзывчивость тем ценнее, что нота 12 августа, встреченная с восторгом за границей, возбудившая толки даже у нас в народе, была принята нашею интеллигенциею с изумительным равнодушием, а те, которые так проклинали воинскую повинность, даже не отозвались на этот призыв к миру, прошли его совершенным молчанием, что не возбуждает лишь сомнение, но и разрушает всякое доверие к их искренности. Нашелся среди интеллигенции и такой, — член какого-то артистического кружка, — который в страшный голодный год задумал устроить в честь Пушкина костюмированный балБальные поминовения, бальные празднования, танцевальные юбилеи. Отчего же не балеты?, и самый год, в который полагалось начало великому делу умиротворения, предложил назвать Пушкинским!!.. Думаем, что и сам Пушкин осудил бы за это столь ревностного не по разуму своего приверженца. Пушкин рад был бы, если бы [были] названы причины к [распрям] и народы «распри позабыв, в великую семью соединились».

Вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, родина его Палестина, день его рождения есть день Рождества Христова, праздник всех детей, — не бедных только, судя по обстановке божественного младенца, но и осужденных, не по их вине, конечно, на расслабление в роскоши, — праздник, который детству придает священное значение. На выставке было собрано до 60‑ти номеров картин Рождества; в этих картинах художники всех стран и многих веков, изображая младенца Христа, хотели представить нам в образе дитяти божественное совершенство, чистую детственность без первородного греха или без наследованных от взрослых пороков. И этим хотели, конечно, сказать — «будьте как дети», сохраните во всех на всю жизнь чистоту детственности, приснодетственность; в этом сохранении детственности при расширении умственного кругозораОтметим «Детский смех Пушкина». и заключается задача всеобщего обязательного образования. Пока мы были малы, для нас все взрослые были дяди и тети, т. е. мы знали только родных и никого не считали чужими, — поэтому с детской, единственно истинной точки зрения, умиротворение есть братотворение. Только когда мы подросли и когда нас сочли достаточно развитыми, тогда лишь нам сообщили различие между своими, т. е. родными, и чужими. Это и был выход из детства, замена братского гражданским, отеческого политическим, родственного юридическим, правовым, экономическим, — тогда явилась и законность преступления ради; признание чуждости и есть конец райской жизни. Нужна была целая эволюция, значительное развитие, великий прогресс, чтобы понять различие между родным и чужим; цивилизация и культура относятся к тому же порядку явлений, как и эволюция, прогресс, организм, органическое развитие, — к порядку явлений слепой, неразумной природы, поставленных за образец существам разумным и ведущих к утрате детственности. К поклонникам культуры, эволюции, слепого прогресса, к распространителям этих явлений и на область, где должен действовать разум, к этим так называемым культуртрегерам, т. е. носителям вырождения и смерти, и относится слово Спасителя — лучше бы им было повесить на выю жернов осельный и бросить в пучину морскую...Конечно, этому осуждению подлежит весь XIX век, но стоит только ему понять к последнему своему дню свою ошибку, и жернов будет снят. Мф. 18:6.

Художественное в картинах Рождества Христова станет нравственным, если зрители поймут значение детственности, т. е. родственности, явленной в образе младенца ХристаНа картине Леонардо да Винчи (Матери и двух детей: Иоанн и Спаситель) Иисус Христос не умеет еще ходить, а в лице его уже «Совершенная Мудрость», которая есть в то же время и «Детская простота».. Теперь, думаем, станет понятно, почему, как сказано, вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, что день его рождения — день Рождества ХристоваКоторому в будущем году исполнится 19-ть веков. и родина его — Палестина. Воронежский Музей и показывал нам эту родину умиротворения во дни, когда мы празднуем предвестие мира на земле, приглашая всмотреться в эти виды Галилеи, Генисарета, в образы рыбаков, этих низших духом, сохранивших детскую простоту... Тут же показывались и виды Египта, этого кладбища по преимуществу, — места первого воспитания Победителя смерти, бывшего местом воспитания и того народа, из которого вышел Искупитель от греха и смерти. Только в мертвых Египет — эта страна могил — возбуждает мысль о смерти; для Того же, Кто носит в себе Жизнь, и могила живоносна и рассыпавшийся прах оживет, только бы свершилось объединение. А объединение совершится, когда оживление будет его целью.

До сих пор, до прошлого года, мы знали о мире на земле лишь из песни ангелов на небесах, слышали повторение этой песни и на земле, но лишь в храмахЕвангелие от Луки, описывая Рождество Христово, рассказывает о явлении пастухам, «которые содержали ночную стражу у стада своего», ангела, возвестившего им Рождение Спасителя, и о том, как «внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее: Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!» (Лк. 2:13-14). В песнопениях праздничной службы Рождества красной нитью проходит образ ангелов, славословящих «Миродержавного Младенца», и не раз повторяется возглашаемая ими «Слава...». Этими же словами начинается и так называемое «Великое славословие», которое поется или читается на каждой утрени.; с прошлого же года мы слышим призыв на совещание о мире, но не по случаю и ни для заключения нарушенного мира, а для предупреждения войн вообще; слышим о мире не между теми или другими государствами, а о мире всеобщем, о мире всего мира... И это совещание, эта конференция, с помощью Божиею, как говорится в ноте 12‑го августа, могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Не значит ли это, что от грядущего века ожидается осуществление мира, и не в роде каких-либо третейских судов, ожидается, что дело умиротворения, дело целого века, будет делом не юристов; мир истинный будет поставлен на основах более прочных, чем юридические, о которых думал еще и Александр I Выписываем из одной статьи, составленной по Шильдеру, — «Император Александр I, его жизнь и царствование». «В долгие бессонные ночи думая о том, какое зло война, он (Александр I) искал средств положить ей конец. Он уже достаточно насмотрелся на ее ужасы, чтобы не видеть в ней чего-то чудовищного... И вот как-то ночью ему пришла мысль, он вскочил и наскоро набросал ее; это был проект, печальной памяти, священного союза. Но в уме Александра он представлялся совсем не тем, чем он стал впоследствии. Это был своего рода третейский суд, лига мира... союз всех европейских держав для решения международных вопросов мирным путем...»378 Еще больше беспокоили Александра I «тягость рекрутчины для народа и военного бюджета для государства»; с этим злом он также хотел бороться, для чего и были основаны военные поселения, которые также оставили лишь печальную о себе память. Таким образом, вопрос о том, чтобы положить конец войне, начинается, вопреки Стэду379, не с деда Императора Николая II, а со старшего брата его прадеда, так что этот вопрос становится, можно сказать, династическим в нашем императорском доме., истинный мир будет основан на знании природы внутренней человеческой и на знании природы внешней, поставленной в зависимость от человека, т. е. знание станет действительною силою и силою миротворною. Задача Конференции — оказать свое могучее покровительство знанию как раскрывающему и причины немирного состояния всего мира, а обладание этими причинами даст мир всему миру.

Вместе с видами Палестины и Египта показывались на выставке картины нового памятника в Кремле, пред открытием которого был сообщен представителям всех государств циркуляр о мире. Случайно или неслучайно, день обнародования ноты «о разоружении», как назвал ее общий голос, совпал с днем сооружения или открытия памятника Александру II‑му в Московском Кремле, т. е. в Кремле третьего РимаНота от 12 (24) августа была опубликована в газете «Правительственный вестник» 16 (28) августа 1898 г. (№ 178).. Это совпадение раскрывает нам смысл выражения — «Москва — третий Рим, а четвертому не быть»Художник С. Животовский («Новое время» № 8330, 8 мая 1899), взявший, к сожалению, название картины «Долой оружие» из сочинения г‑жи Суттнер381, очень хорошо сделал, поместив Кремль на небе, вместе с портретом Императора Николая II. — выражения, столь любезного древней Руси и столь антипатичного новой, которое значит, что царствию ее, Москвы, не будет конца, т. е. Москва есть такая же вечная деревня, как старый Рим есть вечный город (но город есть слишком искусственное произведение, чтобы быть ему вечным). Если выражение — «Москва третий Рим, а четвертому не быть» — рассмотрим при свете ноты, обнародованной 16‑го августа, то увидим, как новая Россия, Россия Петербургская, по примеру Запада, была несправедлива, видя в этом выражении стремление к всемирному завоеванию, или господству. Завоевание и господство свойственны, конечно, первому Риму, как языческому, так и папскому, но Москва была уже достаточно христианскою, чтобы думать, будто мечем можно основать вечное царство, которому не будет конца. Циркулярная нота 12/16 августа и показывает, что 3‑й РимЗаметим, между прочим, что название первого Рима (Roma), если читать его так, как могли читать его первые ученики Христовы (т. е. справа налево) будет amor (любовь); а если тем же способом читать наше название — Рим, то получится мир. может и должен означать не завоевание, а умиротворение.

В той же зале, где картина памятника Императору, который так много заботился о смягчении ужасов войны, — мы видели также изображения трех Римов, трех центров собирания, или объединения, которое необходимо ведет к умиротворению. Первый Рим был городом побед, руки его были на всех, второй Рим был христианским, городом страданий, руки всех были на нем, терпел он от Востока и Запада, 28 раз был осаждаем, восемь раз был взят, а в девятый мог бы быть взят, но взят не был. Москва же, которая уже выдержала нашествие дванадесяти язык с Запада и стольких же орд с Востока, т. е. пережила уже, будем надеяться, период страданий, — Москва, как третий Рим, будет городом не побед и не поражений, а городом мира. Старый Рим поставил храм всех языческих богов (Пантеон) над эллинским храмом языческой премудрости, воинственной Паллады (Парфенон), и дал этому храму имя ап. Петра; на большой картине Рима мы и видели этот храм, господствующий над всем городом... Тут же было изображение и одной из составных частей этого храма в отдельности, — Пантеона, т. е. не было Парфенона, что служит к осуждению не Воронежского Музея, бедного средствами и богатого желанием, а Центральным Музеям. Царь-Град соорудил храм Божественной премудрости, который на выставке был представлен целою коллекциею видов. Первый город был местом исключительно человеческой лишь мудрости, юридической и политической, прикрывавшейся лишь апостольской простотой; второй город был местом лишь созерцания Божественной премудрости; а Кремль еще не высказал и не совершил своего назначения, но, отвергнув возможность четвертого Рима, он принял на себя долг осуществления всемирного объединения, что, по-видимому, и начинается: задача Кремля не созерцать лишь Божественное Триединство, а осуществить Его во всечеловеческом многоединстве, путем поголовного просвещения — познавания силы слепой, носящей в себе голод, язву и смерть.

Новый памятник указывает на значение Кремля как третьего Рима: в Кремле совершается венчание на царство, здесь Царь поставляется в праотца место (см.: Еще о Царском титуле. «Русский архив» 1895), как и Кремль становится в Памира или Эдема место. Новый памятник изображает явление Царя народу после помазания на царство в храме собирания, Успенском соборе, и после поклонения гробам предков в Архангельском соборе, в этом кладбище светских собирателей земли; и является он народу не один, а окруженный сонмом своих предшественников, как бы восставших из гробов, как зде лежащих (т. е. в Архангельском соборе), так и повсюду на Руси. Итак, мы видим здесь уже оживленными тех, для защиты права коих и были воздвигнуты, были нужны стены и башни Кремля. И стоит он, нововенчанный, на царском месте с сенью, не уступающею высотою Кремлевским башням, поставленною не под куполом Храма — подобием неба, — а под самим небесным сводом; подле же него — венец царский, ставший для него венцом мученическим.

Дальнейшим разъяснением значения Кремля мог бы служить памятник сыну Царя-мученика, Царю-Миротворцу Александру III‑му, поставленный, как это и следует, в том же Кремле, в чем бы и выражалась родственная близость и по крови, и по мысли между Сыном и Отцем. Памятник Александру III‑му должен представлять не явление Царя народу, а Царя вместе с народом, совершающего Пасху в КремлеНижеследующий текст представляет собой несколько доработанный фрагмент статьи Федорова «О памятнике Александру III, о месте и значении этого памятника».. Александр III‑й мог бы быть представлен окруженным не светскими, как Александр II‑й, а духовными собирателями народа, мог бы быть представлен вместе со всеми Московскими святителями устремившим взор на Ивана Великого — эту лествицу, от земли к небеси возводящую, — в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мертвых подобно Архангельской трубе, по выражению Андрея Муравьева, видевшего все святыни христианские, православные и инославные и не видавшего ничего торжественнее пасхальной ночи в Кремле. Александр III‑й должен быть представлен не в порфире только, но и с акакиею в руке, т. е. с платом, заключающим в себе «прах, который имеет востати», как это говорится в чине венчания, т. е. с знамением воскресенья, а не напоминания о смерти, как это неверно толкуется. С этим знамением воскресения, по византийскому церемониалу, Император является как в день светлого воскресенья, так и в день венчания на царство. Таким образом, этот памятник служил бы указанием главного храмового, престольного, можно сказать, праздника Кремля, и наиболее приличествовал бы тому, кто назвал Москву храмом России, а Кремль алтарем, при чем разумел, конечно, что престол этого алтаря посвящен именно светлому празднику Воскресенья. Такой памятник был бы воспроизведением собственной мысли Александра III‑го и наиболее ему приличествовал бы, как первому из Императоров, который, подобно Византийским, носил бороду, а вместе этот памятник служил бы и дальнейшим, как сказано, разъяснением значения Кремля, указанием на праздник его и пасхальную ночь, пользующуюся всесветною известностью.

Строитель памятника Александру II‑му скульптурно и живописно воспроизвел то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско-Кремлевским того старого Владимира и его преемников, собирателей и объединителей, до Александра II‑го включительно. Вняв же пророчеству митрополита Петра, строитель памятника Александру III‑му наглядно представил бы исполнение и этого пророчества относительно пребывания в Москве всероссийских святителей, т. е. перенесения митрополии. Таким образом в этих двух памятниках, Александру II‑му и Александру III‑му, было бы выражено утверждение светской и духовной власти в Москве, что и сделало ее центром всероссийского государства. Представление воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александру как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, пригвождая собирателей земли, но и воплю народному и, как бы подражая причитаниям, взывал:

Расступись, сыра земля,
Встаньте, пробудитесь...

И услышали этот зов светские собиратели: выступив из гробов, они обступили Александра. Вот какой глубокой, истинно народной мысли служит выражением новый памятник Александру II‑му. Услышав слово Самого Воскресителя — «оставьте мертвым погребать своих мертвецов», чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать. Это и делается во всех памятниках, — зарывая в землю по физической необходимости, тотчас же, по необходимости нравственной, восстановляют умершего, ибо сотворенные Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, из единой крови произведенных. В получении жизни от Творца заключается долг оживления, иначе жизнь была бы не делом, а даром, и даром напрасным и бесплоднымСм.: «Цель Жизни» — стихотворение Кожевникова. Ответ на вопрос: Жизнь, зачем ты нам дана? 383.

В заключение нужно выразить сожаление, что на выставке не было проекта здания, соединяющего в себе все просветительные учреждения г. Воронежа, о котором очень кратко говорится в № 134 Дона за 1898 год.Имеется в виду заметка «О постройке народного дворца», появившаяся в газете «Дон» 6 декабря 1898 г. (№ 134) в разделе «Местная хроника, слухи, заметки». Она сообщала об обсуждавшемся 1 декабря на заседании городской думы докладе комиссии по постройке в Воронеже «народного дворца, в котором бы помещались: публичная библиотека, губернский музей, рисовальная школа, зала для комиссии народных чтений и чайная». Эта комиссия работала при думе уже почти год, в ней был рассмотрен проект здания, представленный городским архитектором A. M. Барановым, затем он был разослан всем просветительным учреждениям Воронежа, для которых предназначалось здание (см. «Воронежский телеграф», 1898, 11 марта, № 29), снабжен сметой и вновь вынесен в думу. Согласно предложенному проекту, «будущее здание представлялось в таком виде: здание в 2 этажа; в подвальном помещении — чайная, калориферы и книгохранилище библиотеки; в 1 этаже — публичная библиотека с пристройкой для музея; во втором этаже — громадная зала на 900 человек со сценой и необходимыми комнатами, для комиссии народных чтений и других подобных собраний; в надстройке помещение для рисовальной школы». На заседании думы от 1 декабря, несмотря на настойчивые предложения членов комиссии, окончательное решение о постройке не было принято (проект предполагал серьезные затраты — до 82—85 т. р.) и доклад поступил для дальнейшего обсуждения в финансовую комиссию думы («Дон», 1898, 6 декабря, № 134). Особенно замечательно в этом проекте, что вместе с просветительными учреждениями предполагается устроить и чайную; устройство же чайных, как известно, имеет целью борьбу с пьянством. Присоединение чайной свидетельствует, что и все просветительные учреждения в совокупности имеют в виду привести к такой действительности, которую алкоголь, морфин, эфир и т. п. дают мнимо, в возбужденном воображении, заставляя забывать о жизни как она есть, т. е. о жизни борьбы, умерщвления, взаимного вытеснения, и представляя образы иной, лучшей жизни. Из этого следует, что опьяняющие, одуряющие средства выйдут из употребления лишь тогда, когда жизнь будет такова, что не будет надобности в забвении, т. е. когда не будет ни борьбы, ни страданий, к чему просветительные учреждения и должны вести.

Этот недостаток выставки указывает на будущую выставку и на содержание ее; будущая выставка с проектом дома просвещения в Воронеже должна выставить возможно полное собрание планов и проектов таких учреждений в других местах. Но не останется ли этот храм науки ненаучным и даже бездушным, если он будет лишь местом популярных чтений и не будет местом общего собрания всех учреждений города Воронежа, ставших и учеными обществами, как это говорится об Окружном Суде в статье «XXXI‑я годовщина»... («Дон» от 17 декабря 1898 г. № 139)И еще более в статье: «Музей 1998 г.» («Дон»).; а это общее собрание и было бы местной конференциею мира; чрез такие местные конференции и могла бы только осуществить свое дело конференция, которую предполагали созвать в Петербурге, если бы она стала центральною для местных конференций.

II

**Новая картина — «Да будут все едино:
как Ты, Отче, во Мне...» **Ин. 17:21. Эти слова Христа представляют собой Его молитву за оставляемых учеников, завершившую прощальную беседу с ними на Тайной вечери. Молитва была названа Первосвященнической, поскольку, идя на крестный подвиг, Христос выступал одновременно как Жрец, Первосвященник, добровольно осуществляющий жертвенный подвиг, и как Жертва, Агнец, закланный за мир. Первосвященнической молитве Федоров придавал особое значение, видя в ней призыв к совершенному единению, такому, которое являет внутренняя жизнь Троицы, неслиянной и нераздельной. Единство Божественной любви поставлялось здесь не столько как догмат, сколько как заповедь, как образец для устроения жизни Церкви и мира, и в этом для Федорова — самое драгоценное ядро Первосвященнической молитвы, указующее путь к Царствию Небесному обоженного бытия.
Изображение Первосвященнической молитвы Федоров считал необходимым ввести в иконописный канон. Свое видение будущей иконы или фрески мыслитель дал в статье «Роспись наружных стен храма...» (см. в наст. томе), там же раскрыл и смысл священного изображения. По изложенному Федоровым проекту летом 1898 г. Л. Г. Соловьев написал икону-картину, которую и показал Федорову, когда тот посетил дом художника 24 июля. Из письма Н. Ф. Федорова к Л. Г. Соловьеву начала 1899 г. явствует, что художник показывал свое произведение публике «на празднике Рождества Христова». Готовя статью об иконе-картине «Первосвященническая молитва» к печати, Федоров сообщал Кожевникову, что Л. Г. Соловьев обещал к ней фотографический снимок (письмо от 15 апреля 1899), однако в брошюре «К делу умиротворения...» фотография иконы-картины не была помешена, вероятно, по причинам технического характера.
В настоящее время икона-картина «Первосвященническая молитва» работы Л. Г. Соловьева пока не разыскана. В архиве Н. П. Петерсона хранятся два ее маленьких эскиза (ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 90), один — карандашом, другой — тушью (воспроизведены в томе «Дополнения. Комментарии к Т. IV»).

(и мы будем подобны Тебе, когда Отцы будут в нас, но не мертвыми, а живыми; мы будем едины)

(Первосвященническая молитва как указание цели умиротворения)

24 июля в доме, или, вернее, в Музее, известного в Воронеже художника мы видели картину, или икону, а точнее, икону-картину, поистине изумительную по своей нравственной глубине, а вместе и новизне, в коей восстановляется первобытная старина. Художник изображает такой союз сынов, или истинное братство, которое основывается, держится и сознает свое единство в отцах и для отцов, в самом Боге отцов, — в противоположность тому искусственному единению, мнимому братству, которое забывает и даже отвергает отцов или, по крайней мере, не поминовение, не любовь к отцам ставит в основу братства; в противоположность тому обществу, в коем младшее сознает свое мнимое превосходство над старшим, а живущее над умершим, в коем сын может сказать отцу: ты не во мне, потому что ты ниже меня, и я над тобою, а не в тебе, потому что я уже выше, лучше тебя. В произведении нашего художника мы видим протест против задачи, которую Толстой ставит искусству, протест против единения сынов, забывших отцов, а на деле восстающих на отцов под видом непротивления.

Картина, виденная нами 24 июля, составляет лишь начало предполагаемой полной росписи наружной стороны храма при всенаучном Музее, т. е. храме предковН. Ф. Федоров стремился подвигнуть Л. Г. Соловьева на осуществление того проекта храмовой росписи, который был изложен им в статьях «Роспись наружных стен храма...» и «Внутренняя роспись храма...», неоднократно беседовал с художником на эти темы, раскрывая ему содержание своего замысла. Л. Г. Соловьев в 1898 г. действительно начал предварительные наброски росписи (один из таких набросков хранится в архиве Н. П. Петерсона — см. примеч. 32 к «Статьям о литературе и искусстве»); сама икона-картина «Первосвященническая молитва» представляла собой, скорее всего, именно эскиз части будущей росписи, на что здесь указывает и сам Федоров. Однако вскоре работа остановилась.; а эта роспись, представляющая исполнение первосвященнической молитвы Христа, должна показать, что наука, делаясь из орудия, из служанки торговли и промышленности орудием религии, подчиняясь сей последней, становится выше всего мира, всей природы, выше умерщвляющей силы естества... В набросанной только еще начерно картине художник открывает нам самую душу Богочеловека, отверзает врата храма Его сердца и указывает в самой глуби сердца Сына Бога-Отца, а по сторонам ряд забытых нами наших отцов. Художник показывает нам то, что так хотел видеть ап. Филипп, моливший Господа — «покажи нам Отца»Вопрос Филиппа был задан на Тайной вечери, во время прощальной беседы (Ин. 14:8). Ответ Христа был таким: «Сколько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же говоришь: "покажи нам Отца?" Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне? Слова, которые говорю Я вам, говорю не от Себя; Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела» (Ин. 14:9-10).: и мы видим Бога отцов, живых для Него, а не мертвых, — видим наглядно слово, сказанное саддукеям в ответ на их коварный вопросСм. Лк. 20:27-40. Завершая разговор с саддукеями, Иисус счел необходимым опровергнуть авторитетом Священного Писания их неверие в воскресение. Он привел библейское самоопределение Господа: «Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова» (Исх. 3:6), так раскрыв его: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк. 20:38). Здесь устами Самого Богочеловека, на небесах Второго Лица Троицы, Бог предстает прежде всего как Бог отцов, отцов, даже если они и умершие пока, не могущих быть неизбывно мертвыми. Н. Ф. Федоров подчеркивал, что верность Богу отцов обретает для сынов человеческих особую трепещущую святость, поскольку за Ним стоит весь ряд отцов (и матерей) человеческих, вплоть до первоотца и первоматери, которые для Бога, а значит и для нас, Ему уподобляющихся, должны быть «не мертвые, а живые»., видим Бога Авраама, Исаака, или же Адама, Ноя, всех трех сыновей Ноя и т. д., т. е. видим уже живыми тех, кои здесь в юдоли плача (долине Иосафатовой), где произнесена первосвященническая молитва, являются нам в виде памятников над разрушенными их телами, разрушенными по нашей розни, по невежеству большинства и по бездействию и бездельничанью ученого меньшинства; все это и представляет город — виновник смерти, — откуда выходит стража, в сопровождении Иуды, для предания крестной казни самого Воскресителя... Город, избивавший пророков, представлен здесь совершающим самое великое свое преступление — это Civitas Diaboli. Сына же с Богом отцов в сердце и с учениками около Него, превратившимися во внимание, соединившимися в Нем, в прощальной Его беседе, художник помещает в Отце, Который занимает всю картину и держит в длани храм-музей, или Кремль, в коем все уже едино.., а потому в руце Божией город — виновник смерти —преображается в виновника жизни, Civitas DeiCivitas Diaboli (лат.) — град дьявола, Civitas Dei (лат.) — Град Божий..

Ничего в этом совершенно, по-видимому, новом роде, как бы примиряющем византийскую иконопись с новою живописью, нам не приходилось еще видеть. Можно бы признать дерзостью попытку живописно изобразить слово Спасителя, в коем высказана вся сила божественной взаимной любви, поставленной образцем для рода человеческого, для его объединения, умиротворения, если бы это святейшее слово не было изображено художником, можно сказать, буквально. Художник открывает нам самую душу Бого-человека, — и в какой момент, — когда весь мир восстал на Него, а свои, коих Он назвал друзьями, покидали Его!.. И мы видим, однако, что Он не один, что Отец — Бог отцов — всегда в Нем и Он весь в Отце. Эту-то свою неотделимость от Бога Он, отходящий из мира, и старается внушить остающимся, всем живущим, старается внушить ради всех отшедших, чтобы все было едино, чтобы, все ожило. Апостол, долго живший с Господом, заслужил упрек Его за то, что, видя Его, Сына Божия, не видел в Нем Отца; просьба этого апостола — «покажи нам Отца» — вынудила Господа сказать с великою скорбью, обращаясь уже ко всем апостолам, — «Верьте Мне, что Я во Отце и Отец во Мне»Ин. 14:11. В этих словах прощальной беседы — тот мотив Иоаннова богословствования (единосущность, нераздельность Отца и Сына), который проходит через все четвертое Евангелие. Сила Иисуса — в теснейшем единстве с Отцом, в исполнении Его воли — отсюда и та способность чудотворения, что дана нераздельной Божественной и человеческой природе Христа. То же и сыны человеческие: только чувствуя связь с Иисусом и Его Отцом Небесным, осеняясь благодатью Св. Духа, став проводниками Божественной воли, обретут они невиданные возможности восстанавливать падший мир и преображать его. Следующий стих гласит: «Истинно, истинно говорю Вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14:12). Человеческая природа Иисуса, облагодатствованная Его Божеством, являет собой то совершенство, к которому должны стремиться и сыны человеческие. Это ключевое высказывание Спасителя добавляет к вере и молитве важнейшее — Дело, дело осуществления воли Божией в главном — в онтологическом совершенствовании человека и мира., — и зная, как трудно для живущих в розни проникнуться верою в возможность единства, повторяет это много раз в продолжение своей последней беседы с учениками, обещает послать им Утешителя, Духа истины, Духа Святаго, Который научит их всему и напомнит об Его единстве с Богом отцов, в чем и для нас открывается смысл и цель нашего собственного объединения. Художник изобразил ученика (Филиппа) склонившим голову после своего, хотя и огорчившего Учителя, но необходимого для уяснения понятий всех учеников, вопроса... Прощальная беседа оканчивается общим исповеданием: «Веруем, что Ты от Бога исшел»Ин. 16:30.. Но очи учеников отверзаются только во время молитвы — «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино», — и ученики увидали, конечно, то, что и изобразил художникЭта икона могла бы служить наглядным комментарием к Первому из 12‑ти Евангелий, читаемых на утрени Великого Пятка.. Не служит ли эта картина знамением времени?!.. До сих пор мы продолжаем жить в розни и до сих пор для нас не понятно, что это значит: «Я во Отце и Отец во Мне». Мы ни представить, ни изобразить этого не можем, да и не желаем, — так единство противоречит всему существующему; поэтому, конечно, и молитва Спасителя Нашего о единстве, так называемая первосвященническая молитва, произнесенная Господом пред самым преданием Им Себя на вольное страдание за всех, — не только не сделалась предметом иконописи, не только не поется, но и читается вполне один лишь раз в году; да и в этот раз читается лишь как событие давно прошедшей жизни, а не как молитва, не как желание сердца, или души, чающей осуществления ее в жизниВ душе молящегося Сына Человеческого видим оживающих отцов. Стать участниками в деле оживления, или воскрешения, мы и чаем.. Каждая эпоха имеет свои особочтимые праздники, своих особочтимых святых; так в то время, когда Россия испытывала ежегодные нападения кочевников, особым почитанием пользовались Архангел Михаил — архистратиг небесных воинств, свят. Георгий победоносец, податели побед... А матери и жены в это время изливали свою скорбь о погибших и обращались с мольбами о спасении идущих на брань к лику Богоматери; поэтому и соборные храмы Премудрости Божией, Софии, обратились в храмы Богоматери, Ея Успения... Теперь же, когда «любовь погибает» (Русск<ий> Вестн<ик> 1898 г. № 1‑й), когда рознь и вражда между людьми усиливается, настает время, требующее особого почитания Пресвятой Троицы как образца для объединения рода человеческогоМысль Федорова об эволюции русского храмового зодчества от Софийских к Успенским и затем Троицким храмам была позднее подробно развита В. А. Кожевниковым в статье «Северно-русские думы и впечатления» («Русский вестник», 1899, № 10, с. 479-490)., настает время, требующее обращения особого внимания на Первосвященничеекую молитву как завет Спасителя роду человеческому. Церковь, зная нужды верующих, не допустит, конечно, врагов церкви исхитить у нее святое, великое Слово и употребить его против нее же. И, конечно, внушению — только обещанного Спасителем Утешителя, Духа истины, Духа Святого, — которое начинает, наконец, действовать на закаменелые сердца, нужно приписать попытку художника, который хочет в самом сердце Сына Человеческого показать Того, Кому Сын служил до самой крестной смерти, Того, Кого Сын всю жизнь обожал, — сказали бы мы, (желая найти самое высшее выражение для любви), — если бы это не относилось к существу божественному, — показать Того, чьи слова Он передавал, так что все Евангелие есть лишь слово Бога отцов, веру в пребывание Которого в Нем, Сыне, Он возбуждал, требовал от учеников, и недостаток в них веры или понимания такого сопребывания Сына и Отца было для Него, быть может, тяжелее самых страданий, самой смерти крестной, ибо в этой вере заключался залог спасения рода человеческого, залог плодотворности той великой жертвы, которую Он шел принести... Нарисованное художником — еще не вся картина, а лишь эскиз, но и этот эскиз уже показывает, что художник много работал, много потрудился, и работая, быть может, даже терял надежду выполнить задачу, т. е. выразить иконописно, живописно великую нравственную истину, великое нравственное начало объединения... И это весьма понятно, так как дело идет о предмете величия необычайного, а вместе и необычайной трудности... Непонятно только то, как могут находиться люди, которые среди самой работы, работы такой величайшей трудности, решаются смущать художника, советуя, ради мнимой нехудожественности предмета, оставить даже попытку изобразить великое нравственное начало единения, эту величайшую нравственную задачу, цель, от выполнения коей зависит все будущее рода человеческого, — советуя вместо этого нарисовать картину шествия стражи, с Иудою во главе, для арестования Христа. Таким советам нельзя, конечно, отказать в согласии с духом времени, когда из любви будто бы к угнетенным, униженным и бедным желают казнить или выставлять в самом ненавистном виде угнетателей, т. е. высокопоставленных и богатых; так что тут действует, очевидно, не столько любовь к первым, сколько зависть и ненависть к последним... Но, согласные с духом времени, эти советы едва ли будут согласны с учением Того, Кто в последней беседе ни разу не упомянул о врагах своих — первосвященниках, книжниках, саддукеях, фарисеях и проч. Современное художество вообще не знает общих бедствий, оно и не хочет их знать, потому что при этом некого ненавидеть, некого обвинять; общие бедствия не разделяют людей на угнетенных и угнетателей, а соединяют всех в одном общем деле, в деле отеческом, требуемом Богом-отцов, Богом всех отшедших, образ Которого и должен быть во всех, кто пришел в меру возраста Христова, чтобы каждый к образу Бога-праотцев, показанному нам в душе Сына Божия, мог присоединить и своих отшедших, как выражение своего желания, молитвы.

Было бы большой ошибкой видеть совершенство в природе. — Совершенство в природу вносит человек; [и не просто] человек, а сын человеческий. Природа скрыла за непроницаемой преградой сердце, и душа стала потемками, — разве это совершенство?!.. Впрочем, признающие неестественность внутреннего изображения должны признать естественность скрытности, и в выражении искренности, откровенности (что называется — душа нараспашку) совершенства такие люди не признают...

Если бы природа человеческая была настолько совершенна, что наружность человека служила бы полным выражением его внутреннего состояния, выражением всей его души, тогда, конечно, не было бы и нужды искать иных способов изображения, кроме тех, которые даны самою природою... В действительности же природа не только не имеет такого совершенства, а как бы намеренно лишает одну из самых важных по внутреннему содержанию частей человеческого тела — грудь — всякого внешнего выражения. В противоположность лицу, эта часть храма тела человеческого, подобно магометанской мечети или протестантской кирке, лишена всякой росписи. Дикари, — хотя они ближе к природе, — прибегают к изображениям на своем теле (татуировка), в коих выражают свою принадлежность к роду, к племени, словом — изображают на себе своих отцов, дедов, предков; цивилизованные же украшают грудь орденами; а потому и живопись вынуждена, чтобы быть верной искусственной действительности, избегать природной пустоты... И почему в священной живописи, которая выше, конечно, естественной, природной, не позволительно изобразить в самой груди Сына Человеческого, в самой ее глуби — Бога отцов, а по обеим его сторонам ряды забытых нами наших отцов, как это и сделал художник в картине, составляющей предмет настоящей статьи: по слову Самого Спасителя, говорившего «о храме Тела Своего», художник на своей картине представил этот храм отверстым. Вставив в грудь Сына икону Отца и сильно осветив ее, — новый способ, употребленный художником, способ, возвращающий нас к искусству византийскому, — художник дает возможность в эту сугубо мрачную ночь видеть в душе Сына светлый образ Отца, так что нам нельзя уже будет сказать: «покажи нам Отца», — ибо, видя Сына, мы видим в Нем и Отца. И мы, которые от мира сего, легко поймем, что мир сей, увидев образ Отца внедренным в сердце Сына, уверует и познает, что Он от Бога исшел, от Бога послан, как уверовали в Него ученики и стали едино с Ним и между собою...

В новом, или возобновленном, способе выражения, в способе психогномическом, употребленном художником в иконе-картине «Первосвященническая молитва», этика долга воскрешения, психология (если можно так выразиться) не статическая лишь, а психократическая, находит средство для своего выражения, особенно необходимое в деле воспитания, т. е. объединения в деле общем, в деле Господнем. Как бы ни было выразительно лицо человеческое и вся наружность, но ни то, ни другое не достаточны для полноты характеристики, для выражения того, что есть в человеке, и тем более недостаточно для выражения того, что должно в нем быть. Способ, употребленный художником в его картине, есть требование нравственной необходимости и сознания недостаточности физиогномики, недостаточности лицезрения для душезнания, психогномики. Когда в человеке все рожденное, даровое, станет трудовым, созданным, т. е. когда все внутреннее, ныне независимое от нас, будет управляемо, регулируемо, когда нельзя уже будет сказать — «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю»Рим. 7:15., тогда это, ныне кажущееся сверхъестественным, станет естественным выражением, тогда это внутреннее, психогномическое изображение явится как необходимый результат внутренней регуляции, и тогда душа человеческая не будет потемками.

В каких же случаях можно и должно употреблять этот способ? Для людей, живущих отвлеченностями, таким способом ничего нельзя открыть; но этот класс людей нужно признать отживающим. Для сынов же человеческих, в деле Бога отцов объединяющихся (период наступающий), этот способ является необходимостью, ибо это есть изображение поминания, синодика в сердце; и для людей, понесших утраты, в этом способе, в этих лицевых поминаниях, заключается начало уже возвращения утраченного. Психогномический способ изображения души Богочеловека, Сына Человеческого, Который весь живет в Боге отцов и в себе носит и Бога, и отцов, от Него неотделимых, есть изображение совершенства человеческого, изображение чистейшей любви к Богу и людям, отсутствие чувственности и отсутствие любви к вещам, это — мера нравственного совершенства. Отсюда вытекает братство отцов ради воспитания сынов для всеотеческого дела, здесь же заключается и закон жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех, т. е. со всеми живущими для всех умерших. Сознав свое единство в Иафете с арийцами, в Симе с семитами, в Хаме с неграми, в рознь уже не впадут; сознавая свое единство чрез отцов с сынами и братьями, раздвояться не будут и не потеряют из виду цели.

Бог создал силу (мир, природу) и существо, способное управлять ею (человека); но это существо ограничило себя созерцанием и наслаждением; и тогда сила, оставленная самой себе, без управления, стала слепою и, таким образом, по бездействию разумной, начала творить зло, — созидая, стала разрушать созданное... Мало того, само существо — признавшее себя лишь созерцающим и отождествившее созерцательность с разумностью, — размножившись, не осталось единым, и в лице наиболее отчудившихся от большинства, ставших блудными сынами, в лице интеллигентов и философов (худших из людей, возомнивших себя лучшими), убедило себя, что нужно каждому знать лишь самого себя! «Познай себя» — было заповедью разъединения и отрицанием объединенияВ этом очень древнем изречении, из времен гномической философии, философии пословиц, запечатлены, во-первых, рознь и разъединение индивидуумов, самость и [1 слово неразб.] эгоизм и не признается необходимости объединения; во-вторых, отделяется, даже совершенно, Дело от Знания, т. е. разум обращается в достояние одного сословия. В «Познай самого себя» говорится о знании и умалчивается о деле, указывается на себя самого и забывается о всех других, и самое «Познай!» не делается всеобщею обязанностью.Карлейль счел же нужным сделать поправки: «познай, что ты можешь делать». Боссюэт прибавляет: «Познай Бога и самого себя» (т. е. Бога без отцов и себя без братьев), делая из этого выражения определение всей философии394.. Разъединение же и борьба сделали людей слабыми, ограничивающими друг друга. Выходя из этой же нечестивой заповеди, повелевающей знать лишь себяЕсли, вопреки строго прямому смыслу «знай лишь самого себя», узаконяющему рознь, разуметь вообще человека, то и тогда оно будет игнорированием Бога отцов и природы, умерщвляющей отцов.[Если бы не] «знай самого себя» сказано было сознающему себя сыном, если сказано бы было: «Познай себя сыном, а не блудным сыном, забывшим отцов», то это «Познай» значило бы: «Познай себя в Отцах и Отцов в себе, возвратись к отцам» или «Познай себя в Боге отцов и в себе представь Бога отцов», т. е. мы бы пришли к Первосвященнической Молитве!, заботиться о своем лишь самоусовершенствовании, и не признавая последствий разъединения и борьбы, философы, утратившие смысл и цель жизни, произнесли великое богохульство, сказав, будто Бог создал человека — свой образ и подобие — ограниченным и конечным. К чести рода человеческого нужно сказать, что если и находились в среде его отрицавшие бытие Бога, то только в таком оклеветанном виде... Нашлись, впрочем, и добросовестные философы, которые вздумали оправдывать Бога в своей собственной вине, нашлись философы, которые признали, что Бог создал ограниченную разумную силу и неограниченную силу слепую; и первую, чувствующую, подчинил последней, бесчувственной; так что разумная сила, т. е. разумные существа, стали смертными, а неразумная сила — бессмертною, сила неразумная и бесчувственная стала — «красою вечною сиять»Реминисценция из стихотворения А. С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных...» (1829)., существа же разумные и чувствующие преданы безобразию тления. Но такое оправдание было хуже всякого обвинения. Нашелся также добросовестный философ, который вздумал оправдывать самое добро; а вместо того осудил лишь зло... Добро нуждается, конечно, в оправдании, когда явился человек, в чудо не верящий и логики не признающий, который ничто признал благом«Добросовестный философ, который вздумал оправдывать самое добро» — B. C. Соловьев. Статьи и заметки Федорова о Соловьеве и его книге «Оправдание добра» (1897) см. Т. IV наст. изд. «Человек... который ничто признал благом» — Л. Н. Толстой. См. примеч. 33 к «Статьям о Л. Н. Толстом» — Т. II наст. изд., с. 490. и даже упрекал признающих логику пессимистов за то, что они уничтожение не называют благом.

«Покайтесь» — заповедь собирания (полнее выраженная в заповеди — «шедше, научите, крестяще», — т. е. очищая покаянием) — была направлена против эгоистической заповеди разъединения... Покаяться — значит признать, что не Бог создал нас ограниченными и смертными, т. е. умерщвляющими себя и других («Бог смерти не создал», — говорится в Писании), что задача наша — объединение, объединение для возвращения жизни умерщвленным. Таков великий результат самообвинения на место Богообвинения, — самообвинение, или покаяние, обращает весь род человеческий в орудие Бога для возвращения жизни умершим, или умерщвленным.

***