Каменные бабы как указание смысла, значения музеев

«В могилке, думается, все сохранно; а воздух — что? дым, или зола?.. Разнесло ветром — ищи его». («Русск<ий> Вестн<ик>» 1898 г. № 1, статья Кожевникова «Любовь погибает» ).

Мы слыхали, что недалеко от Воронежа отыскана каменная бабаКаменная баба — это изображение самого умершего, похороненного на всероссийском кладбище, занимающем всю равнину, всю степную полосу, простирающуюся от крайнего востока до крайнего запада; это изображение умершего, хранящего и стрегущего свой пепел, требует от своих потомков воссоединения к пеплу того, что с ним было соединено, для полного оживления., которую предполагают поставить при входе в музее, поэтому считаем необходимым сказать несколько слов о том, какое значение имеют эти бабы.

В только что вышедшем IV‑м томе трудов археологического съезда, бывшего в Москве, помещен реферат Ивановского, в котором говорится, что на месте, где сжигался умерший, ставилась каменная баба, подобие умершего, с сосудом в руках, куда был собран пепел сожженного, который, по верованиям народов, практиковавших огненное погребение, будет воскрешенРечь идет о реферате выступления А. А. Ивановского «К вопросам: а) о существовании совместного обряда погребения и сожжения; б) о каменных бабах и в) о надмогильных камнях — по данным современной этнографии» // Труды восьмого археологического съезда в Москве. 1890. Т. IV. М., 1897, с. 184-185. Доклад ученого был составлен на материале «поездок 1888 г. на китайскую границу к киргизам и 1889 г. к тарбагайским торгоутам Китайской империи» (потомкам западно-монгольских орд). Описывая обычай постановки каменных баб (см. примеч. 16 к «Выставке» — Т. I наст. изд., с. 515), Ивановский указывал: «В правой руке каждой бабы необходим сосуд, чтобы положить в него часть пепла: часть эта нужна будет ангелу для воскрешения умершего (у погребенных для этого служат волосы)».. Бабы, в руках которых нет сосуда, будучи также подобием умершего, делались из самого пепла сожженного, смешанного с глиною, делались, следовательно, из такого материала, который, как и камень, в огне не горит и тлению не поддается. Таким образом, каменные бабы суть языческое свидетельство о воскресении, идущее из глубокой древности, и если не от предков наших, то от наших земляков, живших здесь в незапамятные еще времена. Свидетельство это тем важнее, что идет от тех, которые тела своих умерших сожигали, и тем не менее, как оказывается, и у них погребение имело смысл воскрешения. Потому-то и было бы весьма своевременно ко дню св. Пасхи, когда всем сущим во гробах даруется жизнь, поставить у входа в местный музей каменную бабу. Для музея вообще — такой памятник, как каменная баба, указывающий на смысл и значение музеев, составляет необходимость; музей же города, как Воронеж, находящегося в полосе каменных баб, без такого памятника совсем немыслим. Музеи, эти хранилища останков прошлого, созидаются обыкновенно теми, в коих нет уже живой веры, как у людей простых, у народа; но этим-то самым интеллигентные созидатели музеев и опровергают, большею частию и сами не замечая того, свое неверие. Существование и чрезвычайное, повсеместное, можно сказать, распространение в наш маловерный век музеевГоворя о музеях, мы исключаем, конечно, из числа их музеи торгово-промышленные, экспортные и т. п., эти хранилища или склады мануфактурных игрушек, безделушек, разукрашенных тряпок, поглощающих творческие силы художественных талантов, отвлекая их от дела отеческого; — такие музеи есть самая грубая профанация музея всенаучного, этого храма предков, жаждущего объединения с храмом священным, ибо при таком только объединении и получит свой полный смысл музей всенаучный, который знает только необходимое и отвергает роскошь. доказывает неискоренимую потребность, жажду возвращения жизни умершим, всему прошлому. Отвергнутая в одном виде, она, эта потребность, или, вернее, нужда, является в другом, еще более сильном, могучем виде; отвергнутая как пассивное, она является как активное, как дело, которое дает смысл и цель нашей суетной и пустой культурной жизни. Не удивительно ли, что считаемое нами за суеверие у народа получает смысл у людей, достигших крайних пределов отрицания, и хранение оказывается не тщетным, хотя и не безусловно необходимым не для веры только, но и для знания, которые (т. е. вера и знание) не составляют противоположности, и вражда между ними есть временное лишь недоразумение. Для знания, ставшего орудием веры — которая не представление только, но осуществление чаемого, по глубокому определению ап. Павла, — никакое разложение, никакое рассеяние препятствием быть уже не может. Не говоря о других, напомним о письме Достоевского, помещенном здесь же, на страницах «Дона», в № 80‑м 1897 г., в коем возвращение жизни предкам поставлено долгом всего рода человеческогоРечь идет о письме Ф. М. Достоевского к Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 (см. примеч. 33 к «Супраморализму» — Т. I наст. изд., с. 511). В газете «Дон» письмо было опубликовано с предисловием Федорова (см. Т. IV наст. изд.)., а это наводит на вопрос, — достоин ли человек, сыны человеческие, того, чтобы видеть в них орудие Божие в деле воскрешения. Таким образом то, на что надеялся, очевидно, народ, сохраняя тщательно, ревниво останки умерших (вспомним угрозу скифов Дарию, если он осмелится коснуться их могилПрипомним также гнев русского народа в 1812 г. против западных цивилизаторов, коснувшихся останков святых собирателей земли русской, гнев, выразившийся в беспощадной войне народной, разразившейся тотчас же по занятии священного кремля, хранителя этих останков; даже свобода, обещанная закрепощенному народу, несмотря на всю тягость закрепощения, не смирила народного гнева. См. примеч. 87 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 485-486.), получает великий смысл. В недавно произведенном г. Кожевниковым опросе («Любовь погибает» — «Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г. № 1) народ, как один человек, выразил ужас пред сожиганием трупов умерших (кремация)Статья В. А. Кожевникова «Любовь погибает» была вызвана сообщением, появившимся в 318 номере газеты «Русские ведомости» за 1897 г. (17 ноября): «В Петербурге проектируется в ближайшем будущем Общество для сожигания трупов». Погребение путем кремирования начало распространяться в Западной Европе с 1890‑х гг. (первые два крематория, построенные в 1876 г. в Милане и в 1878 г. в Готе, долгое время были единственными). Наиболее широкое распространение кремация получила в Италии, Швейцарии, Германии, Франции, Англии, Швеции, Норвегии, Дании, Соединенных Штатах. В России вопрос о кремации впервые был поднят на международном медицинском конгрессе в Москве (1897 г.) только применительно к периодам эпидемий и войн (сжигание трупов в это время было признано необходимой санитарной мерой). Вопрос же о кремации как форме погребения фактически не ставился вплоть до революции. Федоров и Кожевников относились к распространению кремации на Западе резко отрицательно, считая его следствием неуклонно углублявшейся секуляризации, разрушения традиционных патриархальных укладов, в которых еще были сильны начала родовые, родственные, религиозные. В статье «Любовь погибает» Кожевников стремился наглядно, на живых примерах показать, что идея кремации органически чужда массовому народному сознанию, укорененному в традиции культа предков, ориентированному на православный чин погребения и поминовения. Он подробно приводил ответы простых людей на задаваемые им вопросы (Кожевников опрашивал «первых же случайно попавшихся» ему людей), и все эти ответы обнаруживали «удивительную солидарность в чувствах и убеждениях»: «те же доводы, часто те же выражения, а главное, то же чувство негодования к акту, представлявшемуся всем безнравственным и безбожным». Истопник Петр: «Похоже, они от Бога отвернулись!» Горничная Дуняша: «Господи! Как же это так? родителей, покойничков — и жечь. После этого, значит, и отпевать незачем, и поминать не надо? А как же на могилки-то ходим?.. Панихидку отслужишь, помолишься, родных вспомнишь, — все словно сердцу легче станет». Молодой извозчик: «Помилуйте! Отца-мать, кормильцев не схоронить!.. земли для них пожалеть! без могилы, точно скотину, в навоз бросить!..» — «Не в навоз — в печь... — А это еще хуже! Это уж очень обидно будет. Конечно, мы, правду сказать, многогрешны и непочетники старшим — это что греха таить... всего бывает! Ну, до этого, барин, еще Бог милостив, думаю, никто не доходил, чтобы родителев жечь. Это уж очень прискорбно...» «Глубже всех, — замечал Кожевников, — взглянул на дело старик извозчик. [...] Внимательно выслушав меня, он после долгого молчания грустно промолвил: "Это измена, большая измена!" — очевидно разумея измену сыновнего долга перед отцами, замену деятельной любви к ним преступным равнодушием». Кожевников приводил и рассказ этого извозчика о том, как священник их деревни задумал основать новое кладбище в неудобном месте, «в ямах, за оврагом» и как возмутился «мир», порешивший на общей сходке отвести под кладбище землю, близкую по возможности к прежнему кладбищу, к центру села и церкви. «Хоша земля нам эта и ценная была, но для упокойников жалеть грех». «Рассказ велся с явно тенденциозною целию доказать нравственную необходимость поддержания сердечной связи с почившими и убедить в священном значении кладбища как хранилища праха отцов и предков. Проезжали как раз Кремлем. Указывая на Архангельский собор и Вознесенский монастырь, усыпальницы царей и цариц, на Успенский собор и Чудов монастырь — места упокоения духовных основателей величия московского, на зубчатые стены и твердыни башен кремлевских, стороживших некогда врага и охранявших дорогие останки предков, [...] я попробовал в кратких словах уяснить старику значение Кремля в смысле тех убеждений и чувств, которыми вызван был его собственный рассказ о значении кладбища. Он сразу меня понял, ловил мысль с полуслова, и видно было, что все это вполне ясно и близко его душе. И тут же противопоставлял он благоговейному отношению старины к месту упокоения отцов "бессовестное", как он выразился, отчуждение от них нового времени, высшим, безобразным проявлением чего ему представлялась мысль о сожжении трупов умерших родителей. Свои рассуждения он закончил веским словом: "Любовь погублена!" — и умолк, угрюмо нахмурясь» («Русский вестник», 1898, № 1, с. 331-335).
К результатам опроса Кожевникова Федоров неоднократно обращался в своих письмах ему, развивая и углубляя выводы своего друга и ученика. В письме от 12 апреля 1898 г., посылая вырезки только что вышедшей в «Доне» статьи «Каменные бабы...», мыслитель выражал надежду на то, что Кожевников пришлет дополнение к своему опросу. А впоследствии периодически упоминал статью «Любовь погибает» в собственных статьях и заметках. полагая, конечно, что сожжение может воспрепятствовать воскрешению, и нет сомнения, что недопускающие огненного погребения отличаются наибольшею любовью к отцам и наибольшею надеждою на воскрешение, но и те, однако, которые огнем разрушают тела своих отцов, не лишены ни любви к отцам, ни надежды на воскрешение, — каменные бабы свидетельствуют об их любви и уповании.

Человек, т. е. сыны человеческие, поставлены были от самого появления смерти — этого таинственного явления, оставшегося и до сих пор такою же сокровенною тайною, — в страшную необходимость — или отцов зарывать, скрывать в недрах земли, или же погубить детей, потомство, от которого, по глубокому верованию всех народов, зависит существование или возвращение жизни всем предкам, что составляет глубочайшее убеждение и русского народа, как это доказал опрос г. Кожевникова. Но и зарывая по физической необходимости разлагающееся, смертоносное тело отца, сын человеческий, по необходимости нравственной, которая не выносит утрат, тотчас же восстановляет зарытого, погребенного, ставя его подобие из вещества неразрушимого, как бы бессмертного. Такая же, конечно, физическая необходимость вынуждала и кочевника сжигать труп умершего, а необходимость нравственная заставляла его тотчас же по сожжении восстановлять умершего, ставя его подобие из оставшегося от сожжения пепла, смешанного с глиною, или же из камня, т. е. кочевник воскрешал умершего, насколько мог и умел.

Музей, принимая в себя памятники превращенных в пепел и дым, разнесенных ветром, а вместе, как всенаучный, соединяя в себе знания, обнимающие наблюдениями весь мир, а также знания разлагающие и воссоединяющие, может не терять надежды раскрыть и воссоединить даже несохраненное и рассеянное. Итак, каменные бабы есть народное, языческое свидетельство о воскресении, а музеи — свидетельство о воскресении светское, и надо прибавить: насколько свидетельство народное о воскресении — вольно, настолько же свидетельство светское, интеллигентное — невольно, а для многих даже и бессознательно. Остается пожелать, чтобы в музее в святые дни воскресения и народ, и интеллигенция примирились и объединились в общем чувстве, мысли и деле.

2 апреля 1898 года

Заметку о каменных бабах, т. е. об образах умерших, как о печальной замене того, что скрыто в землю или сожжено и рассеялось, эту заметку, приготовленную ко дню св. Пасхи, т. е. ко дню действительного воскресения, пришлось отложить до дня антипасхи, до дня, когда любящий ученик, готовившийся и призывавший всех умереть с Ним, их любимым Учителем, не хотел верить свидетельству всех своих собратий, видевших Господа воскресшим, не хотел верить, потому что сам хотел видеть, слышать Его, осязать язвы, нанесенные Пострадавшему за них и за всехФедоров имеет в виду знаменитый евангельский эпизод, приводимый Иоанном: когда Христос впервые явился ученикам, один из них — Фома — в этот момент отсутствовал. «Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю». И лишь спустя восемь дней, когда Иисус, снова явившись ученикам, сказал Фоме: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим», будущий апостол исповедал Спасителя: «Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:25, 27-28). Слова Фомы были первым и совершенным исповеданием Христа, произнесенным от апостольской общности после Его воскресения. Более того, у Фомы является новый, экзистенциально-сердечный момент: мой, столь существенный для будущего христианского восчувствия Божественного Ты, укорененного в интимные глубины «я» каждого человека. И хотя Иисус сказал Фоме «Ты поверил, потому что увидел Меня: блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29), тем самым поставив выше тех, кто пойдет на акт веры, не видя и не влагая перстов, как Фома (что, кстати, и станет невозможным после вознесения Христа), — все же «неверие» Фомы, требовавшее себе ясных, ощутимых доказательств, имело и свои сильные стороны. Федоров ценил этот апостольский «скептицизм» как необходимый противовес слепой религиозной экзальтации и в этом был солидарен со свт. Иоанном Златоустом, высоко поставившим «доброе неверие» апостола, важность опытного познания (слышал, видел, осязал!) той истины, которую скоро понесут в мир ученики, истины Воскресшего Богочеловека (см.: Св. Иоанн Златоуст. О святом апостоле Фоме // Св. Иоанн Златоуст. Избранные творения. Беседы на Евангелие от Иоанна Богослова. Изд. отдел Моск. Патриархата, 1993, с. 870-871).. «Пойдем и умрем с Ним», — говорит Фома, когда Христос возвращался во враждебную ему Иудею, куда призывала Его смерть друга, чтобы за возвращение жизни ему положить свою собственнуюСм. Ин. 11:5-16., — так как Иудея в то время находилась под управлением бездушных отрицателей, даже ожесточенных врагов воскресения — саддукеев, которые искали убить Христа за одну лишь проповедь о воскресении, — что же должно было вызвать в них самое дело?!.. Сомнению этого любвеобильного апостола — сомнению святому, ибо в нем кроется горячая любовь, — и посвящена неделя, начинающаяся днем антипасхи, посвящена как будто в предведении будущего, т. е. нашего времени, которое в лице немецких философов и французских популяризаторов всюду разгласило, будто Христос воскрес лишь в простодушных, т. е. чистых, душах галилейских рыбаковИмеется в виду рационалистическая критика Нового времени, пытавшаяся в лице немецких и французских протестантских философов и богословов (Ф. Шлейермахера, Г. Паулюса, Д. Штрауса, Э. Ренана и др.) «естественно»-разумно объяснить, а точнее отмести раздражавший ее и, как казалось, «абсурдный» факт Воскресения Христа. Эта критика сводилась к разнообразным версиям то ли сознательного обмана, то ли экзальтированного, восторженного самообмана учеников (подробнее см.: Т. Буткевич. Рационалистические гипотезы о воскресении Господа нашего Иисуса Христа. Харьков, 1910).. Впрочем, это провозглашение свидетельствует несомненно лишь о том, что Христос умер и не ожил в душах тюбингенских книжников и профессоров, профессоров этого отживающего поколения (декадентов). Да и как бы Он мог ожить в них, когда и сами они жизни в себе не имели! Пронеслось это безотрадное слово о недействительности воскресения и у нас, лишив многих всех упований — всего, во что они верили и что любили, ибо, если Христос не воскрес, т. е. воскресение недействительно, то и все наши утраты воскреснут лишь в мысли и душе, и никогда мы не увидим и не услышим больше наших отшедших. Забыть о них, жить лишь для себя (memento vivere) звала эта нерадостная весть, этот эпикуреизм или отживший, бездушный, опошлившийся платоновский идеализм. Можно было страшиться, что начинается уже то охлаждение любви, на которое указывается в евангелии как на начало конца, на начало кончины мира. «Любовь погибает!» — слышим мы в недавно и так неожиданно, а вместе и своевременно вышедшей статье г. Кожевникова («Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г., № 1‑й). К счастью, однако, статья, под возбуждающим столь безотрадное чувство заглавием, свидетельствует, напротив, что любовь не только не погибла, но сохранилась во всей неприкосновенности и чистоте. Несмотря на все соблазны городской жизни, народ, как оказалось, остался верен своим первобытным, не двоеверным, как говорят ученые, а истинно христианским чувствам. Статья заключает в себе опрос, сделанный г. Кожевниковым, простых людей из народа по вопросу о кремации, т. е. о форме погребения, которая с точки зрения интеллигенции, как всякие формы и обряды, не только ничего важного, но и вообще никакого значения не имеет и иметь не можетВ начале статьи «Любовь погибает» Кожевников дал яркую зарисовку разговора о кремации «людей образованных», «интеллигентов»: «Первый, кого я попросил высказаться на интересовавшую меня тему, был молодой художник, живая, разнообразно одаренная, нервная натура, с очень тонким чутьем к прекрасному. От проекта введения у нас кремации он оказался в восторге: "Великолепно-с! чисто, быстро, пожалуй, даже изящно! устранены тяжелые, кадаверические эффекты, невыносимая, претящая картина постепенного разложения трупа; вместо гниющего, зловонного вещества вы получаете горсточку чистого пепла, который может быть сохраняем в изящной урне и поставлен в атриуме или колумбарии на античный лад, — очень удобно-с!" — "А сверх того и гигиенично!" — веско вставил свое замечание молодой ученый, прислушивавшийся к нашей беседе: "радикальное обеззараживание ближайшей среды и безвредность кладбищ". — "В самом деле? Ведь это и вас близко касается, господа городские деятели! Вы как об этом думаете?" — спросил я еще у одного собеседника, гласного думы. "По правде сказать, я еще об этом не думал, а сразу этого вопроса не решить, — скромно ответил он, — но, конечно, если ограничиваться санитарною стороной дела, пожалуй, кремация была бы желательна. Кладбища наши довольно упорядочены; но знаете, город растет, растет быстро: что было на окраине, скоро будет уже в черте густонаселенного района... Кладбище среди фабрик, например, это не совсем удобно. Ну, в обыкновенное время еще туда-сюда! А вот в случае эпидемии?.. Помните, ждали холеру? Тогда что?.. Кремация в таких обстоятельствах — дело общественной безопасности. С другой стороны, конечно, с непривычки странно будет казаться: сталкивается с вековыми преданиями, привить народу будет трудно". Пошли замечания pro и contra; дамы возмущались от одной мысли о сожжении "близкого, дорогого человека", их старались убедить, что "это все — игра воображения"; "польза прежде всего!.." Кто-то из радикалов вставил словцо даже об утилизации "человеческого компоста" в будущем для удобрения полей! Вышло как будто остроумно: и это ведь тоже окажется: "земля еси — и в землю отыдеши!" только с пользою, производительно, "для возвращения сил самой матери-земле". Из угла кто-то из молодежи для полноты эффекта фыркнул: "И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть!.." Отсталые пробовали возражать; но хозяин [...] перевел беседу на "Потонувший колокол", и опрос мой оборвался» («Русский вестник», 1898, № 1, с. 329-330).. А между тем народ в сожигании умерших усмотрел посягательство на то, что для него всего дороже, так что с кремациею для народа вся жизнь утрачивала всякий смысл, самое рождение и воспитание детей теряло значение, делалось не-нужным«Страсть какая! Жили-жили, детей поили-кормили... а время пришло — в печь! Как же это так?» (Там же, с. 331.). Очевидно, народ верит, что, хороня умерших, сберегая частицу их праха, он делает возможным, облегчает потомкам возвращение жизни их предкам, т. е. им самим (живущим), их отцам, дедам. В сожигании же народ усмотрел противодействие возвращению жизни; сожигание ему представляется самою страшною карою, наказанием, какому, например, народ подверг самого ему ненавистного самозванца-папистаРечь идет о Лжедмитрии I (?—1606). После свержения и убийства (17 мая) его тело было похоронено в убогом доме за Серпуховскими воротами, однако вскоре — после того, как по Москве поползли слухи о зловещих явлениях, совершавшихся над его могилою, а с 18 по 25 мая начались жестокие морозы, грозившие побить все посевы, — было вынуто из земли, сожжено, а затем пепел самозванца смешали с порохом и выстрелили им из пушки в ту самую сторону, откуда он пришел на Москву., который хотел сынов отвратить от отцов, т. е. представляется карою за самое тяжкое, по народному представлению, преступление. Таким образом, Кожевников своим опросом открыл в народе то, чего искали многие — в числе их были Гоголь, по-видимому и Толстой, — но найти не могли. Это было со стороны Кожевникова целое, можно сказать, открытие, и сам Кожевников, надо думать, не ожидал, что он вызовет народ на такую плодотворную откровенность. А что Кожевников затронул самую глубь души народной, это доказывается тем, что каждое слово Кожевникова, касавшееся темы опроса, в каждом его собеседнике из народа вызывало потоки речи.

Теперь только становится понятною вся преступность торга мертвыми душами — эта симония, самая преступнейшая из всех симонии. Преступность этого торга не понимал во всей ее силе, по-видимому, и сам автор, и еще менее — его критики, ибо они, как и сам торговец, Собакевичи и Ноздревы, стояли выше этих суеверий и предрассудков народа. Только вполне поняв всю преступность этого торга, Гоголь мог бы написать 2‑ую часть своих «Мертвых душ», и тогда его поэма была бы истинно народною; а между тем теперь решавшие вопрос, что читать народу, не решились, и совершенно справедливо, поставить «Мертвые души» в число книг для народа. Поняв же всю преступность, святотатственность торга мертвыми душами, Гоголь понял бы также, что самым естественным разрешением начатого Чичиковым торга было бы освобождение крестьян в то время, когда Чичиков, накупив мертвых, мечтал уже о своем обогащении, а между тем оказалось, что, лишившись двух живых, он остался бы и должен был остаться уже навсегда при множестве мертвых, которые не могли бы не терзать его души, так что даже Чичиков, который ни перед чем не останавливался для своего обогащения, должен был бы понять, наконец, всю нравственную, религиозную преступность затеянного им торга. Скажут, что Гоголь не дожил до 19 февраля 1861 года; но он легко мог его предвидеть, так как во все царствование Николая Павловича не прекращались комитеты, обсуждавшие вопрос об освобождении крестьян; слухи, проникавшие об этом в общество, и вызвали, конечно, Манилова в разговоре с Чичиковым о продаже мертвых душ на замечание — «будет ли это согласно с дальнейшими видами правительства».

Несмотря на совершенную точность передачи г. Кожевниковым речей народных, мы не можем назвать его опрос научным, потому что ему недостает того бездушия, той бесчувственности, которыми отличаются обыкновенно эти так называемые научные опросы, да и сама наука — даже гордящаяся отсутствием всякого чувства, — будет бездушною, пока как чистая — она останется равнодушною к человеческим бедствиям, а как прикладная — будет придавать вещам, производимым промышленностью, соблазнительную наружность, усиливающую до высшей степени вражду между людьми, и вооружать враждующих истребительнейшими орудиями. Наука перестанет быть бездушною только тогда, когда изобретаемые ею истребительные орудия будут обращены на спасение от общих всем бедствий, каковы голод, язвы и вообще смерть; тогда же только не будет и нужды в сочувствии к бедным, под которым кроется ненависть к богатым, — нужно жить и трудиться не для бедных и не против богатых, а со всеми живущими для всех умерших: тогда и бедность сама собою исчезнет, а пока будет смерть — будет и бедность.

Итак, благодаря опросу Кожевникова, стало ясно, что то безотрадное слово, которое произвело так много опустошений, разрушений на Западе, у нас коснулось лишь верхнего слоя, для нашего же народа гораздо ближе, понятнее, можно сказать — роднее, святое сомнение ап. Фомы, которому и церковь, как сказано, отводит целую неделю. Церковь отводит неверию Фомы столько же, сколько и самой вере, потому, конечно, что неверие Фомы происходило от глубочайшей любви, которая готова была все сделать, употребить все силы, лишь бы увидать возвращение любимого —Учителя; поэтому же оно, это святое сомнение, должно быть противопоставлено и тому недоброму, гордому сомнению, которое прежде всего в лице протестантизма призвало к своему трибуналу отцов церкви, все соборы отцов и отвергло их, а затем в лице новых иудеев и новых язычников, возродившихся почти пятьсот лет тому назад, устроило новый суд над самим Господом и, лишив его сана сына Божия, помазанника или Христа, даже сына человеческого, признав его сыном лишь еврейским, оставило ему одно имя Иисус. При этом было, однако, забыто, что «Иисус», по разъяснению самого Архангела, значит «спаситель от греха»Имя «Иисус» происходило от еврейского слова «спасать» или «посланный спасти». См. Мф. 1:20-21, явление «Ангела Господня» (Архангела Гавриила) Иосифу: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого. Родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их»., причины смерти, т. е. воскреситель; а замена неопределенного «спаситель», «искупитель» точным и определенным «воскреситель» указывает и нам на наши обязанности, ибо спасенье дается не безусловно, — для спасения и от нас требуется не вера только, но и дело, по изречению ап. Иакова, совершенно согласному с определением веры как осуществления чаемого, которое дано ап. Павлом. Авторы Vie de Jesu и Leben Jesu и не думали, конечно, что писали жизнь не воскресшего даже, а воскресителя. Воскресение Христово и нельзя отделять от всеобщего воскрешения: если последнее и не совершилось еще, то лишь потому, что благое сомнение заменилось гордым и недобрым, не от любви, а от самомнения происходящим.

Нельзя не заметить, что судьба, можно сказать, насмеялась над хотевшими развенчать Христа: они думали его унизить, а вместо того превознесли. Отвергая воскрешение как внешнее, как наказание, они вынуждают признать воскрешение за таковое, к коему призываются все, как к спасительному, великому делу, в которое должна превратиться наша суетная и пустая жизнь. Кроткий упрек и некоторое даже осуждение за требование сверхъестественного явления Воскресшего, за требование чуда, свидетельствует, что видение, свидание должно следовать за трудом, — а потому и блаженны невидевшие и уверовавшие, потому, конечно, что узрят.

8 апреля 1898 г.

334Речь идет о реферате выступления А. А. Ивановского «К вопросам: а) о существовании совместного обряда погребения и сожжения; б) о каменных бабах и в) о надмогильных камнях — по данным современной этнографии» // Труды восьмого археологического съезда в Москве. 1890. Т. IV. М., 1897, с. 184-185. Доклад ученого был составлен на материале «поездок 1888 г. на китайскую границу к киргизам и 1889 г. к тарбагайским торгоутам Китайской империи» (потомкам западно-монгольских орд). Описывая обычай постановки каменных баб (см. примеч. 16 к «Выставке» — Т. I наст. изд., с. 515), Ивановский указывал: «В правой руке каждой бабы необходим сосуд, чтобы положить в него часть пепла: часть эта нужна будет ангелу для воскрешения умершего (у погребенных для этого служат волосы)».

335Речь идет о письме Ф. М. Достоевского к Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 (см. примеч. 33 к «Супраморализму» — Т. I наст. изд., с. 511). В газете «Дон» письмо было опубликовано с предисловием Федорова (см. Т. IV наст. изд.).

336См. примеч. 87 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 485-486.

337Статья В. А. Кожевникова «Любовь погибает» была вызвана сообщением, появившимся в 318 номере газеты «Русские ведомости» за 1897 г. (17 ноября): «В Петербурге проектируется в ближайшем будущем Общество для сожигания трупов». Погребение путем кремирования начало распространяться в Западной Европе с 1890‑х гг. (первые два крематория, построенные в 1876 г. в Милане и в 1878 г. в Готе, долгое время были единственными). Наиболее широкое распространение кремация получила в Италии, Швейцарии, Германии, Франции, Англии, Швеции, Норвегии, Дании, Соединенных Штатах. В России вопрос о кремации впервые был поднят на международном медицинском конгрессе в Москве (1897 г.) только применительно к периодам эпидемий и войн (сжигание трупов в это время было признано необходимой санитарной мерой). Вопрос же о кремации как форме погребения фактически не ставился вплоть до революции. Федоров и Кожевников относились к распространению кремации на Западе резко отрицательно, считая его следствием неуклонно углублявшейся секуляризации, разрушения традиционных патриархальных укладов, в которых еще были сильны начала родовые, родственные, религиозные. В статье «Любовь погибает» Кожевников стремился наглядно, на живых примерах показать, что идея кремации органически чужда массовому народному сознанию, укорененному в традиции культа предков, ориентированному на православный чин погребения и поминовения. Он подробно приводил ответы простых людей на задаваемые им вопросы (Кожевников опрашивал «первых же случайно попавшихся» ему людей), и все эти ответы обнаруживали «удивительную солидарность в чувствах и убеждениях»: «те же доводы, часто те же выражения, а главное, то же чувство негодования к акту, представлявшемуся всем безнравственным и безбожным». Истопник Петр: «Похоже, они от Бога отвернулись!» Горничная Дуняша: «Господи! Как же это так? родителей, покойничков — и жечь. После этого, значит, и отпевать незачем, и поминать не надо? А как же на могилки-то ходим?.. Панихидку отслужишь, помолишься, родных вспомнишь, — все словно сердцу легче станет». Молодой извозчик: «Помилуйте! Отца-мать, кормильцев не схоронить!.. земли для них пожалеть! без могилы, точно скотину, в навоз бросить!..» — «Не в навоз — в печь... — А это еще хуже! Это уж очень обидно будет. Конечно, мы, правду сказать, многогрешны и непочетники старшим — это что греха таить... всего бывает! Ну, до этого, барин, еще Бог милостив, думаю, никто не доходил, чтобы родителев жечь. Это уж очень прискорбно...» «Глубже всех, — замечал Кожевников, — взглянул на дело старик извозчик. [...] Внимательно выслушав меня, он после долгого молчания грустно промолвил: "Это измена, большая измена!" — очевидно разумея измену сыновнего долга перед отцами, замену деятельной любви к ним преступным равнодушием». Кожевников приводил и рассказ этого извозчика о том, как священник их деревни задумал основать новое кладбище в неудобном месте, «в ямах, за оврагом» и как возмутился «мир», порешивший на общей сходке отвести под кладбище землю, близкую по возможности к прежнему кладбищу, к центру села и церкви. «Хоша земля нам эта и ценная была, но для упокойников жалеть грех». «Рассказ велся с явно тенденциозною целию доказать нравственную необходимость поддержания сердечной связи с почившими и убедить в священном значении кладбища как хранилища праха отцов и предков. Проезжали как раз Кремлем. Указывая на Архангельский собор и Вознесенский монастырь, усыпальницы царей и цариц, на Успенский собор и Чудов монастырь — места упокоения духовных основателей величия московского, на зубчатые стены и твердыни башен кремлевских, стороживших некогда врага и охранявших дорогие останки предков, [...] я попробовал в кратких словах уяснить старику значение Кремля в смысле тех убеждений и чувств, которыми вызван был его собственный рассказ о значении кладбища. Он сразу меня понял, ловил мысль с полуслова, и видно было, что все это вполне ясно и близко его душе. И тут же противопоставлял он благоговейному отношению старины к месту упокоения отцов "бессовестное", как он выразился, отчуждение от них нового времени, высшим, безобразным проявлением чего ему представлялась мысль о сожжении трупов умерших родителей. Свои рассуждения он закончил веским словом: "Любовь погублена!" — и умолк, угрюмо нахмурясь» («Русский вестник», 1898, № 1, с. 331-335).
К результатам опроса Кожевникова Федоров неоднократно обращался в своих письмах ему, развивая и углубляя выводы своего друга и ученика. В письме от 12 апреля 1898 г., посылая вырезки только что вышедшей в «Доне» статьи «Каменные бабы...», мыслитель выражал надежду на то, что Кожевников пришлет дополнение к своему опросу. А впоследствии периодически упоминал статью «Любовь погибает» в собственных статьях и заметках.

338Федоров имеет в виду знаменитый евангельский эпизод, приводимый Иоанном: когда Христос впервые явился ученикам, один из них — Фома — в этот момент отсутствовал. «Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю». И лишь спустя восемь дней, когда Иисус, снова явившись ученикам, сказал Фоме: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим», будущий апостол исповедал Спасителя: «Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:25, 27-28). Слова Фомы были первым и совершенным исповеданием Христа, произнесенным от апостольской общности после Его воскресения. Более того, у Фомы является новый, экзистенциально-сердечный момент: мой, столь существенный для будущего христианского восчувствия Божественного Ты, укорененного в интимные глубины «я» каждого человека. И хотя Иисус сказал Фоме «Ты поверил, потому что увидел Меня: блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29), тем самым поставив выше тех, кто пойдет на акт веры, не видя и не влагая перстов, как Фома (что, кстати, и станет невозможным после вознесения Христа), — все же «неверие» Фомы, требовавшее себе ясных, ощутимых доказательств, имело и свои сильные стороны. Федоров ценил этот апостольский «скептицизм» как необходимый противовес слепой религиозной экзальтации и в этом был солидарен со свт. Иоанном Златоустом, высоко поставившим «доброе неверие» апостола, важность опытного познания (слышал, видел, осязал!) той истины, которую скоро понесут в мир ученики, истины Воскресшего Богочеловека (см.: Св. Иоанн Златоуст. О святом апостоле Фоме // Св. Иоанн Златоуст. Избранные творения. Беседы на Евангелие от Иоанна Богослова. Изд. отдел Моск. Патриархата, 1993, с. 870-871).

339См. Ин. 11:5-16.

340Имеется в виду рационалистическая критика Нового времени, пытавшаяся в лице немецких и французских протестантских философов и богословов (Ф. Шлейермахера, Г. Паулюса, Д. Штрауса, Э. Ренана и др.) «естественно»-разумно объяснить, а точнее отмести раздражавший ее и, как казалось, «абсурдный» факт Воскресения Христа. Эта критика сводилась к разнообразным версиям то ли сознательного обмана, то ли экзальтированного, восторженного самообмана учеников (подробнее см.: Т. Буткевич. Рационалистические гипотезы о воскресении Господа нашего Иисуса Христа. Харьков, 1910).

341В начале статьи «Любовь погибает» Кожевников дал яркую зарисовку разговора о кремации «людей образованных», «интеллигентов»: «Первый, кого я попросил высказаться на интересовавшую меня тему, был молодой художник, живая, разнообразно одаренная, нервная натура, с очень тонким чутьем к прекрасному. От проекта введения у нас кремации он оказался в восторге: "Великолепно-с! чисто, быстро, пожалуй, даже изящно! устранены тяжелые, кадаверические эффекты, невыносимая, претящая картина постепенного разложения трупа; вместо гниющего, зловонного вещества вы получаете горсточку чистого пепла, который может быть сохраняем в изящной урне и поставлен в атриуме или колумбарии на античный лад, — очень удобно-с!" — "А сверх того и гигиенично!" — веско вставил свое замечание молодой ученый, прислушивавшийся к нашей беседе: "радикальное обеззараживание ближайшей среды и безвредность кладбищ". — "В самом деле? Ведь это и вас близко касается, господа городские деятели! Вы как об этом думаете?" — спросил я еще у одного собеседника, гласного думы. "По правде сказать, я еще об этом не думал, а сразу этого вопроса не решить, — скромно ответил он, — но, конечно, если ограничиваться санитарною стороной дела, пожалуй, кремация была бы желательна. Кладбища наши довольно упорядочены; но знаете, город растет, растет быстро: что было на окраине, скоро будет уже в черте густонаселенного района... Кладбище среди фабрик, например, это не совсем удобно. Ну, в обыкновенное время еще туда-сюда! А вот в случае эпидемии?.. Помните, ждали холеру? Тогда что?.. Кремация в таких обстоятельствах — дело общественной безопасности. С другой стороны, конечно, с непривычки странно будет казаться: сталкивается с вековыми преданиями, привить народу будет трудно". Пошли замечания pro и contra; дамы возмущались от одной мысли о сожжении "близкого, дорогого человека", их старались убедить, что "это все — игра воображения"; "польза прежде всего!.." Кто-то из радикалов вставил словцо даже об утилизации "человеческого компоста" в будущем для удобрения полей! Вышло как будто остроумно: и это ведь тоже окажется: "земля еси — и в землю отыдеши!" только с пользою, производительно, "для возвращения сил самой матери-земле". Из угла кто-то из молодежи для полноты эффекта фыркнул: "И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть!.." Отсталые пробовали возражать; но хозяин [...] перевел беседу на "Потонувший колокол", и опрос мой оборвался» («Русский вестник», 1898, № 1, с. 329-330).

342«Страсть какая! Жили-жили, детей поили-кормили... а время пришло — в печь! Как же это так?» (Там же, с. 331.)

343Речь идет о Лжедмитрии I (?—1606). После свержения и убийства (17 мая) его тело было похоронено в убогом доме за Серпуховскими воротами, однако вскоре — после того, как по Москве поползли слухи о зловещих явлениях, совершавшихся над его могилою, а с 18 по 25 мая начались жестокие морозы, грозившие побить все посевы, — было вынуто из земли, сожжено, а затем пепел самозванца смешали с порохом и выстрелили им из пушки в ту самую сторону, откуда он пришел на Москву.

344Имя «Иисус» происходило от еврейского слова «спасать» или «посланный спасти». См. Мф. 1:20-21, явление «Ангела Господня» (Архангела Гавриила) Иосифу: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого. Родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их».

*Каменная баба — это изображение самого умершего, похороненного на всероссийском кладбище, занимающем всю равнину, всю степную полосу, простирающуюся от крайнего востока до крайнего запада; это изображение умершего, хранящего и стрегущего свой пепел, требует от своих потомков воссоединения к пеплу того, что с ним было соединено, для полного оживления.

*Говоря о музеях, мы исключаем, конечно, из числа их музеи торгово-промышленные, экспортные и т. п., эти хранилища или склады мануфактурных игрушек, безделушек, разукрашенных тряпок, поглощающих творческие силы художественных талантов, отвлекая их от дела отеческого; — такие музеи есть самая грубая профанация музея всенаучного, этого храма предков, жаждущего объединения с храмом священным, ибо при таком только объединении и получит свой полный смысл музей всенаучный, который знает только необходимое и отвергает роскошь.

*Припомним также гнев русского народа в 1812 г. против западных цивилизаторов, коснувшихся останков святых собирателей земли русской, гнев, выразившийся в беспощадной войне народной, разразившейся тотчас же по занятии священного кремля, хранителя этих останков; даже свобода, обещанная закрепощенному народу, несмотря на всю тягость закрепощения, не смирила народного гнева.