«Что такое стены Кремля в нынешнем виде?» Развалина, разрушающаяся и возбуждающая к себе сожаление. «Чем они могли бы быть?» Могучею образовательною силою, образовательною силою, могущею произвести и нравственный и умственный подъем (для народа, призванного всеобщею воинскою повинностию к участию в решении всемирно-исторических вопросов). Таков ответ на великий, страшный вопрос, касающийся не стен только, но и самой жизни, вопрос, по которому всякая поддержка, поправка есть неизбежно искажение старины (выражение неблагоговения к ней), а отказ от искажения, от поддержки означает отдачу старины (мертвой и живой) разрушению (и смерти). Вопрос между Буддизмом — непротивлением злу (разрушению и смерти) и Христианством — восстановлением блага, воскрешением. В таком вопросе нет места обличению. Вопрос касается всех без исключения людей, без различия званий, партий... Обличение было бы профанациею великого вопроса. Потому в нынешнем состоянии стен Кремля, возбуждающем жалость, мы видим лишь опасение, страх хранителей, и даже основательный, побелкою, покраскою выразить неуважение старине, неблагоговение к ней. Каково же было наше удивление, когда мы встретили заявление, или, точнее сказать, обличение самим себе, со стороны хранителей, говорящих, что они «всегда придерживаются правила по возможности сохранять внешний вид их (памятников старины) в первоначальном их стиле, не вдаваясь ни в какие фантазии»Цитата из статьи гр. А. В. Орлова-Давыдова (см. указание В. А. Кожевникова — ОР РГБ, ф. 657, к. 3, ед. хр. 3, л. 354). Статья не сохранилась.. Действительно, никаких фантазий не видно, хотя сохранение лишь стиля открывает ей большой простор, но не видно ни малейшей заботы и о сохранении их <(т. е. памятников старины)>. Не могли же стены Кремля выйти из рук строителей в том виде, в каком они находятся в настоящее время! Несмотря на прямое заявление или обличение себя, мы видим в нем лишь неискусное, противоречивое, а главное, совсем ненужное оправданиеЕще более неискусное обвинение, будто я, отвергая раскраску, — что справедливо, —предлагаю в то же время раскрасить их, — что и несправедливо и даже было бы неблаговидно, если бы не было лишь неискусным приемом полемики. Лучше было бы так выразиться: «Отвергая раскраску, он (т. е. я) предлагает размалевать стены» — это было бы отрицанием живописи, конечно, плохой. Но и хорошая живопись будет размалевкою пред действительным восстановлением не стен, а жизни самих строителей и защитников их. и продолжаем верить, что только благоговейный страх был и есть причина видимого жалкого состояния стен Кремля. Живопись должна освободить от справедливого страха. Относительно стен она вполне разрешает вопрос (как воскрешение относительно их строителей и защитников...). Фантазиею эта живопись, это письмо быть не может, потому что роспись — эта национальная работа всем народом с царем во главе — может быть результатом совокупного труда историков, археологов и живописцев, т. е. и ученых, и художников. Потому эта роспись будет воображением действительности на стенах, а не произвольной фантазией. Изображение на стенах исторических картин, которые они видели, будет не пестрым нарядом, а облечением их в истину и правду (но не злую правду), которая не может не быть поучительною.

Употребление росписи, а не раскраски, живописи, а не пестроты показывает, что мы в стенах чтим не камни лишь, а тех, которые созидали их и защищали. Кремль для нас не храм лишь, а церковь, одушевляющая храм, не крепость лишь, а и сонм защитников ее от начала создания его (Кремля). Поминая защитников, живопись не забывает и стен. Только одна живопись может на нынешних стенах представить все фазы, которые они проходили, показывая на самом дальнем плане первобытный острожек Даниила, которому чрез несколько лет исполнится 600 лет, затем дубовые стены Калиты, первые каменные стены Донского и т. д. Не напрасно Господь дал человеку, или лучше сынам человеческим, воображение, которое может, или, вернее, не может при виде развалин не восстановлять картины целого, как умершего не может представлять совершенно лишенным жизни. Эта-то способность есть то, что делает всякую душу человеческую христианскою или религиозною, и никакие усилия не могут даже у ученых убить этой проективной способности представлять мир не таким только, какой он есть, но и каким он должен быть, представлять умерших оживающими, Кремль разрушающийся Кремлем живущим во все протекшие века.

***

«Стены Кремля, что они есть и чем должны быть?» требуют дополнения подобною же статьею о башнях Кремля: «Башни Кремля, что они есть и чем должны быть?» Общее же заглавие той и другой статьи должно быть: «Плач Кремля» (время «Ликования Кремля» еще не пришло). Плач же Кремля есть продолжение Плача ЦерквейПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 7, ед. хр. 145, л. 8. (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 3, лл. 130-131). Заметка обращена к В. А. Кожевникову, которого Федоров и стремился подвигнуть к написанию статьи «Башни Кремля, что они есть и чем должны быть?» «Плач церквей московских» — статья В. А. Кожевникова («Русский архив», 1893, № 6, с. 288-297), написанная по внушению Федорова. В ней Кожевников представил впечатляющую картину того, как город, все более проникаясь духом торгово-промышленной цивилизации, теснит храмы, которые ранее являлись в нем «средоточием всей жизни христианского общежития», как окружаются, фактически блокируются церкви враждебными им зданиями, как сдается в наем под магазины, склады товаров часть церковных построек и помещений, как возрастает в обществе равнодушие к такому явному, легальному «удушению» храмов., еще более обездоленных, чем сам Кремль, ставших кенотафами, лишенных кладбищ, оставшихся лишь при антиминсах, в коих тщательно скрыта при нынешнем гонении на все, напоминающее о смерти, малая частица мощей. К статье о Плаче Церквей нужно прибавить <статыо> о их стенах, что они есть и чем должны быть. И, действительно, на стенах не видно земли, отдающей мертвецов, и неба, населяемого воскрешенными, как бы это должно быть, по смыслу храма. Кремль в его стенах, башнях, соборах, храмах, звонницах остается недостроенным. Катастрофа — нашествие Запада под девизом «Memento vivere» — постигла его прежде завершения. Толстой представляет завершение западного направления, унию живущих с полным забвением умерших. «Memento vivere» значит для него только «забудь умерших», ибо он так же ненавидит выставки как полное выражение «Memento vivere», как и Музеи и кладбища, и сугубо ненавидит КремльДанное утверждение основано на личных впечатлениях Федорова: в 1882 г. Толстой при посещении всероссийской промышленно-художественной выставки в Москве сказал: «динамитцу бы»; придя как-то в библиотеку Румянцевского музея, заметил: «сжечь бы все эти книги»; негодование Федорова в свое время вызвал и решительный отказ Толстого, не признававшего церковных служб и обрядов и называвшего Пасху «колдовством», пойти вместе с ним на Пасхальную утреню в Кремль.. Судьба приготовила в Вас противника Толстому. Вы пережили толстовский период — ненависти к Кремлю. Времени, более благоприятного для раскрытия «Смысла Кремля», не было, а может быть, и не будет. С одной стороны, Толстой, как сам художник, статьею об Искусстве завершает свое дело, а с другой стороны — Кремль собирается праздновать открытие памятника завершителю западных реформТрактат Л. Н. Толстого «Что такое искусство?» был напечатан журналом «Вопросы философии и психологии» в № 5 за 1897 и № 1 за 1898 гг. Памятник императору Александру II был открыт в Кремле 16 августа 1898 г.. Это последний Император Петровского периода. Западники будут торжествовать, <будут> видеть в памятнике признание реформ, — но и их противники могут не смущаться, видя в них, в реформах, отжившее. Но одного отрицания недостаточно. Что должно быть поставлено на место отжившего? Ответ, можно сказать, напрашивается на вопрос, благодаря совпадению Кремлевского памятника с последним сочинением Л. Толстого.