Еще в 1898 году, когда праздновался юбилей печатного дела, было признано, что вместе с началом книгопечатания в Воронеже было положено начало и воронежскому музею; поэтому в 1998‑м году праздновался юбилей уже не печатного лишь дела, как части, а целого музея, причем из сравнения настоящего с тем, что было сто лет тому назад, оказалось, что наука XIX века была выводом из наблюдений, производившихся кой-где, кой-когда и кой-кем, — наука же истекающего XX века стала уже выводом из наблюдений, производимых везде, всегда и всеми; цель, поставленная музею еще в XIX веке, — «изучение воронежского края в прошедшем и настоящем во всех отношениях», — вполне осуществилась к концу XX века: центральный музей воронежской области имеет органы во всех населенных местах края, ибо музеи (местные) есть уже повсюду, где есть умирающие (а умирают еще и в XX веке, хотя и с несравненно большею надеждою на восстание, чем в несчастном XIX веке), как и школы есть повсюду, где есть рождающиеся. В XX веке все стали познающими и все стало предметом знания, и, чему никак уже не поверили бы в XIX веке, — грубые мужики-пахари оказались гораздо более способными к плодотворному знанию, чем изворотливые, обладающие змеиною мудростию, горожане. Оказалось, — изумительное дело, — что для знания в селах не нужен особый досуг, в селах сама работа превратилась в исследование природы, так что каждый сельскохозяйственный год есть новый опыт, опыт того, при каких метеорических и даже солярных условиях получается наиболее верный урожай. Нужно заметить, теперь уже не говорят о наибольшем доходе от земли; торговый, купеческий (коммерческий) вгляд на землю исчез; на землю не смотрят теперь как на товар, на капитал, а как на нечто священное; и взгляд на земледелие как на особый промысел в конце XX века считался бы в высшей степени безнравственным. В городах начала XX века разделение занятий дошло было уже до того, что для фабричных рабочих разум стал роскошью и голова как бы шапкою, которую они надевали лишь по праздникам. Правда, сокращение рабочего дня до восьми лишь часов как будто и давало рабочим возможность и право надевать эту шапку даже в будни; но этим правом никто почти не пользовался, потому что и после восьмичасового лишь, но изумительно однообразного труда, которым занят какой-либо один член, все же усилие заключается в том, чтобы держать в бездействии все остальные члены, — после такого труда нужно бывает расправить члены, нужны бывают развлечения, оргии, а не умственные занятия. В городском досуге не заключалось ничего, что заставляло бы этот досуг обращать в знание, а не на что-либо другое, тогда как сельская работа сама требует знания, и все более глубокого и обширного, знания определенного и всеобъемлющего, знания земли и всего, чем обусловливается существование растительности, животных и самого человека, знания условий метеорических, солярных и проч. Сам человек, как от земли взятый, в землю отходящий, — дав, или лучше — отдав, жизнь свою чадам, как душеприказчикам, — и имеющий из земли быть восстановленным, не выходит из широкого круга сельского знания; так что сельское дело оказалось таким, в котором все знания нашли свое приложение. Быть может, кто-либо из людей XIX века, услыхав, что все сделались познающими, подумал бы, что и мужики стали созерцателями? Но это была бы большая ошибка... Чем же, однако, сделались крестьяне-земледельцы?!.. Для прогрессистов XIX века было бы странно, конечно, услышать, какой громадный шаг сделали мужики к концу XX века. Все они, весь народ, составили поголовное ополчение против той силы, которая поражает неурожаем хлебов и страшным урожаем болезнетворных (патогенных) — смертоносных микробов. Военное дело отождествилось с «крестьянским», все армии, т. е. все народы, стали деятелями, участниками одного, по общему плану совершаемого, всеземного опыта регуляции, т. е. управления, метеорическим процессом для получения насущного хлеба. Молитва о насущном хлебе, сопровождаемая трудом, доставляющим этот хлеб нам, т. е. не мне, не одному лишь, а именно всем, и только днесь («даждь нам днесь»), т. е. не про запас, а на каждый лишь день, — при регуляции запасов делать не нужно, — эта молитва, сопровождаемая трудом, и есть дело Божие, руками человека совершаемое. Вот во что обратился в XX веке милитаризм, так страшивший XIX век. Хорошо еще, что этот страх не привел к уничтожению воинской повинности...

Заметным образом движение, приведшее к вышеозначенным результатам, началось в 1932 году, когда ко дню Пресвятой Троицы был исполнен потомками обет их предков, данный за сто лет перед тем, поставить на острове, где сохранились постройки от времен Петра, — храм св. Митрофану, а при нем построить музей. Обет этот был исполнен и во искупление греха тех, которые вместо обещанного храма и музея на предназначенном для того острове устроили увеселительное учреждениеВ 1832 г., в год открытия мощей свт. Митрофана Воронежского, по инициативе тогдашнего губернатора Д. Н. Бегичева был разработан проект увековечения памяти Петра I. В рамках этого проекта предполагалось устроить на острове в цейхгаузе, единственном здании, сохранившемся от петровских времен, храм святителя Митрофана, «поместив в оный хранящийся ныне в Павловском соборе иконостас бывшего азовского собора и разные церковные утвари, сохранявшиеся со времен Петра Великого в церквах г. Воронежа», «а ту комнату, которая по преданию служила рабочим кабинетом Петра», отделать во вкусе того времени и собрать в ней «из всех мест по губернии и вообще по России разные вещи, мебель и другие предметы, принадлежавшие лично Петру Великому», книги, относящиеся к его царствованию, и портреты как самого Петра, так и его сподвижников (Н. Поликарпов. Историческая записка о Воронежском губернском музее // Памятная книжка Воронежской губернии. 1896. Воронеж, 1896. Отдел III, с. ЗЗ). Проект, горячо встреченный воронежцами, был утвержден Николаем I в мае 1834 г., на собранные пожертвования был куплен цейхгауз, ранее проданный в 1812 г. за ненадобностью, началось возобновление здания и украшение острова, на котором он находился. Однако, несмотря на поступавшие пожертвования и участие горожан, работы затянулись на десять лет и так и не были доведены до конца (в 1843 г. Высочайшим повелением строительство было прекращено). В 1876 г. цейхгауз, находившийся в распоряжении городского ведомства, был передан под яхт-клуб.. Впрочем, такой грех, как устройство увеселительных учреждений, был общий у Воронежа с другими городами, т. е. крепостями.

Когда-то вся русская земля постоянно стояла на страже против нашествий степных кочевников; чуть не в каждой деревне была сторожа, в каждом городке — острожек, а в городах — каменные кремли; сам Иван Великий был сторожевою башнею. Когда же началось разоружение, тогда крепостные, земляные валы, политые кровью предков, обращались в увеселительные гульбища, в бульвары, сторожевые башни — в бельведеры. В таком явном злоупотреблении историки XIX и предшествовавших ему веков видели несомненное улучшение, превращение военного в гражданское, в якобы мирное. Но сыновство выше гражданства, а для сынов человеческих, для истинно интеллигентных потомков — места, политые кровью их предков, должны обращаться, конечно, в памятники отцам, в священные музеи. Вообще разоружение было преждевременно, не говоря уже о том, что враг был только стеснен, а не уничтожен. У нас есть еще враги: Средняя Азия высылает к нам не орды только, но и иссушающие ветры, которые производят даже большие опустошения, чем сами орды; а Запад грозит нам постоянно ливнями, — потому-то разоружение и было преждевременным. Повсеместное же устройство музеев есть восстановление кремлей, острожков и сторож как выражение сторожевого положения, но не против себе подобных, а против силы слепой, порождающей и многодождие, и бездождие, неурожай хлебов и урожай болезнетворных микробов. Это восстановление доказывает, что и нужно было не уничтожение, а лишь превращение военно-сторожевого в мирно-сторожевое.

Нужно заметить, однако, что музей и храм к пятидесятнице юбилейного года открытия мощей святителя Митрофана (1932 г.) был построен не на острове, как предполагалось это раньше, а на другом более соответствующем месте, соответствующем тем широким размерам, в которых он осуществлен. Самое первое начало воронежскому музею в обновленном виде положено было еще в год празднования в 1922 году пятисотлетнего юбилея открытия мощей пр. Сергия, которое десятью годами предшествовало празднованию столетнего юбилея открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.). Узнали, что каким-то С. С. еще ко дню пятисотлетия кончины пр. Сергия (1892 г.) было сделано предложение построить, по примеру древней Руси, в один день храм, подобный тому, который был построен самим пр. Сергием с братом («Моск<овские> Вед<омости>» 1892 г. 13 сентября, № 254‑й). Мысль о построении обыденного храма, которые воздвигались обыкновенно во дни народных бедствий, проникла в народ. А был в то время на Воронеже сильный мор. Собрался народ и порешили всем миром, с благословения духовной и с разрешения светской власти, поставить храм ко дню пятидесятницы. За недостатком леса, решили употребить на построение храма старые рельсы («Добрый почин», «Русское Слово» 1895 г. № 62‑й); в то время на железных дорогах рельсы из железа стали заменять стальными, и недостатка в этом материале (т. е. в старых рельсах) не было. Построение храма начали с вечера пятницы, т. е. со дня страдания, и, превратив день покоя, субботу, в труд, окончили его к воскресенью, так что храм этот мог быть назван и обыденным, и трехдневным. К 7‑мому августа, ко дню памяти свят. Митрофана, в газете «Дон» была напечатана выдержка из письма митрополита Филарета, в котором говорилось, что какой-то англичанке во сне являлись пр. Сергий и св. Митрофан; явление это было в то время, когда в Англии обнаружилось некоторое стремление к сближению с православной церковью, и святые древней и новой России как бы освящали это сближениеречь идет о письме митр. Филарета (Дроздова) к архимандриту Антонию (Медведеву), наместнику Троице-Сергиевой лавры, от 2 октября 1838 г. «Одна англичанка, — писал митр. Филарет, — которая любит святых православной церкви и видела во сне преп. Сергия и святителя Митрофана, открыла свое верование одному путешествующему английскому пастору и изощрила его любопытство ближе узнать нашу церковь. Я дал в Москве поручение руководствовать его к познанию нашей древности и святыни. Если он будет в Лавре, примите его со вниманием, употребя переводчиком кого-нибудь из академии» («Письма митрополита Московского Филарета наместнику Свято-Троицкия Сергиевы Лавры архимандриту Антонию. 1831—1867 гг.». Ч. I. M., 1877, с. 297). Данный сюжет чрезвычайно заинтересовал Федорова, и мыслитель неоднократно упоминал его в переписке с Н. П. Петерсоном и В. А. Кожевниковым (см. Т. IV наст. изд.).. Когда же печаталась выдержка из этого письма в «Доне», в это время шли переговоры о мире между Россиею и Англиею, и о союзе ее, России, с обеими Британиями, Европейскою и Американскою, которые считались в то время обладательницами моря, как Россия, проникшая в Тибет и в союзе с Китаем грозившая самой Калькутте, — что и принудило Англию к миру, — могла считаться, хотя и не в прямом еще смысле, обладательницею суши. Англичане ожидали русских со стороны Памира, с Северо-Запада, русские же, совершив изумительный переход, явились с Северо-Востока из Китайского Тибета; это-то и заставило Англию прекратить борьбу. Вспомнили в Воронеже и обет о построении храма св. Митрофану с музеем и решили, обратив рельсовый храм в алтарь, воздвигнуть над ним к столетнему юбилею открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.) храм Пресв. Троице, храм Богу отцов, с двумя приделами, пр. Сергию и св. Митрофану... А с храмом решили соединить музей с архивами и всеми пособиями для изучения и обучения, т. е. с библиотеками, картинными и скульптурными галереями, всякими кабинетами и обсерваториями, а также и со всеми учебными заведениями, чрез которые только и возможно плодотворное вступление в музей; учебные заведения и архитектурно, по расположению своему, являются как бы входами в храм-музей... Музей, в таком смысле понятый, предназначался к тому, чтобы соединить народ с интеллигенциею, так как музей при этом представлял из себя прежде всего храм, в котором собраны все церковные древности, сохранившиеся в воронежских церквях, собраны и все архивы духовного ведомства, а для изучения церковной археологии и церковной истории составилось особое общество. Затем при храме-музее собраны и все светские архивные памятники, т. е. архивы гражданского и военного ведомств, а такое соединение духовного и светского делает музей губернским и епархиальным, каким он был, впрочем, при самом уже начале, ибо и при самом начале воронежский музей содержал в себе и иконы, церковную утварь, и предметы светского — гражданского и военного быта. Для изучения всего собранного при храме-музее состоит архивная комиссия, или соединение всех служащих, которые и занимаются изучением архивных дел. Цель изучения по источникам юридическо-экономических архивов не теоретическая, а чисто практическая, — изучаются условия, при которых должны уменьшаться из года в год преступления и всякие недоразумения, которые требуют судебных и административных разбирательств, и это изучение привело к значительному сокращению дел к юбилею 1998 года; так что в настоящее время ни на судебных, ни на административных учреждениях не лежит уже более проклятия вечно судить, вечно разбирать и никогда не рассудить, никогда не покончить своих дел; есть уже надежда, что наступит, наконец, время, когда сварливые граждане обратятся в сынов, соединенных не только общим происхождением, но и общим служением Богу отцов в посвященном ему храме-музее, причем не будет нужды ни в надзоре, ни в угрозах наказанием. Участие всех в деле отеческом, в деле познания и управления слепою силою природы служит, как теперь в том убедились, первейшим и необходимейшим условием всеобщего примирения.

В храме-музее, где под кровом Бога отцов воздвигнуты и музей отцов, и школа сынов, все в высшей степени образовательно; внутренняя и внешняя роспись храма так содержательна, что объяснение ее занимает большую книгу. Проект этого храма, как предполагают, был иллюстрирован известным в Воронеже художником Л. Г. СоловьевымО Л. Г. Соловьеве и его работе над эскизами росписи храма, проектировавшейся Н. Ф. Федоровым, см. примеч. 386.. Но и самый внешний вид этого изумительного по великолепию здания имеет в виду не красоту только, а преследует образовательные цели, так на самом музее пол площадки, или вышки, заменяющей обсерваторию, где учащиеся под руководством учащих познают видимое движение небесных сфер, обращен в мозаичный план Воронежа; пол средней площадки, где производятся метеорические и астрономические наблюдения, обращен в мозаичную карту воронежского края, а самый двор музея, вымощенный камнем, представляет из себя мозаичную карту всей России, и все эти карты есть работа самих учеников под руководством учителей. Склоны холма, на котором расположено все здание, обращены в геологические разрезы по длине всей России от незамерзающего порта на Мурмане, на рубеже двух океанов, и до незамерзающего же порта в Великом океане, в Желтом море. Вокруг же расположен ботанический и зоологический сад для наглядного, практического изучения ботаники и зоологии... Музей стал общим пособием для всех учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, как при изучении местной истории, т. е. участия края во всей русской и всемирной истории, так и при изучении местной природы края в видах участия его в деле управления слепою силою земной планеты, насколько это доступно людям конца XX века, а также и в видах дальнейшего движения в этом направлении. Музей стал таким общим пособием, сделался, можно сказать, книгою, иллюстрируемою картинными и скульптурными галереями, объясняемою и продолжаемою всякого рода опытами и наблюдениями, и он достиг этого трудами самих учащих и учащихся и пожертвованиями местных жителей, сознавших, что лучшего употребления из своих средств, а особенно из своих разного рода собраний (каковы у Паренаго, Беляева, Бухонова и пр.), они сделать не могут, как отдав их музею. В высшей степени замечательно доставшееся музею от Л. Г. Соловьева собрание образцов иконописных и живописных особенно известных воронежских мастеров, историком которых он и был. Л. Г. Соловьев был известен Воронежу не только как художник, но и как искусный педагог, человек редкого бескорыстия, обративший праздники из дней отдыха и покоя в дни бесплатного труда, посвящая их на службу существовавшей в Воронеже рисовальной школе. Всякий же путешественник из воронежского края (а путешествия ныне стали необходимым завершением образования и воспитания), по России и за границей, считал священным долгом на память о себе, о своем путешествии и на пользу учащихся, доставлять копию с картин знаменитых художников, снимки со скульптурных произведений, виды различных посещенных им мест и проч. Особенно хороша коллекция, собранная на севере, в Швеции, Норвегии, в Финляндии и, главным образом, на Мурмане, где возникла потом, у незамерзающего порта, полярная столица, или — вернее — резиденция на время последней борьбы с всемирной морской державой, после чего был заключен с нею, как сказано, союз, направленный уже не против себе подобных, а против врага, которого также следует назвать врагом лишь временным, а другом вечным, против природы, смертоносной силы, накануне, быть может, превращения ее в живоносную. Путешественник, составивший эту коллекцию, уроженец соседней губернии, он очень долго занимал видный служебный пост в ВоронежеРечь идет о писателе Евгении Львовиче Маркове (1835—1903): публицисте, критике, прозаике. С 1887 г. он жил в Воронеже, занимая должность управляющего губернскими отделениями дворянского и крестьянского банков. В 1900—1903 гг. возглавлял Воронежскую ученую архивную комиссию. Был одним из организаторов кружка любителей рисования и бесплатной рисовальной школы. (Указано А. Н. Акиньшиным.). Пароход добровольного флота «Воронеж» также счел своим долгом доставлять музею города, имя которого он носит, вместе с пасхальными и новогодними поздравлениями, особенно характерные предметы для ознакомления учащихся с дальним востоком, который к нам все более и более приближается. А в самом музее мы видели изображение самого этого парохода, сохранившего тип крейсера, и портреты всех служащих и служивших на нем.

Музей стал, конечно, и прежде всего — объединением преподавателей всех учебных заведений в виде учебных кружков по всем отраслям знания; он привлекает к себе и любителей, особенно из молодых, только что окончивших курс, чтобы знания, приобретенные ими, не оставались бесплодными и чтобы провинции были избавлены от нарекания, будто в них только забывается то, что приобретается в столицах и университетских городах, — как это было в XIX веке.

Собрав какие можно было найти изображения деятелей старого времени, музей поместил в себе портреты уже всех служивших в год учреждения его в новом виде, т. е. в 1932 году; и в этом никакого новшества не было, потому что на выставке еще сто лет тому назад, в 1898 году, был портрет рядового печатника, отличившегося только тем, что он прослужил 45 лет; с этого же года, т. е. с 1932 г., портрет каждого вновь вступившего на службу в Воронеже, одновременно с его вступлением, вносился и в музей. Но что особенно важно — это внесение портретов не только самих служащих, но и их жен и детей; это указывает на начавшееся с того времени решительное преобладание родственного над юридическим, и на выставке 1998 года многие нашли в музее изображения не только своих дедов и отцов, но и матерей, с их автографами, с обзором их жизни и вообще со всем, что может придумать любовь сынов и дочерей к умершим отцам и матерям.

Таким образом, музей есть создание любви сынов и дочерей к отцам и матерям, — любви, усиливающейся по смерти их, а с другой стороны —музей, как содержащий в себе учебные и воспитательные учреждения, есть выражение любви родителей, действующих как один человек, которые увеличивают музей, уменьшая свои частные жилища, так что эти последние архитектурно представляются «службами» музея, а живущие в них действительно несут добровольную службу музея.

Музей есть живое подобие Пресв. Троицы, подобие любви Сына и Св. Духа к Небесному Отцу и любви Отца к Сыну и Св. Духу. Конечно, подобие было бы полным в таком только случае, если бы любовь сынов и дочерей к умершим отцам доходила до возвращения им жизни, а любовь отцов к сынам до избавления их от смерти. Рост музея обусловливается не одним только уменьшением роскоши частных жилищ, музей тем более разрастается, чем более уменьшаются тяжбы и всякого рода раздоры; так что музей есть произведение тех сил, которые в XIX веке растрачивались на взаимную борьбу в разных ее видах, и в этом отношении музей составляет подобие Триединому Богу как образцу единодушия и согласия.

Союз с Китаем, заключенный во время последней борьбы с Англией, стал союзом священным, союзом душевным, а не таким лишь, который основан на общности интересов. Запад с тех пор утратил значение авторитета, и Русь в XX веке стала, наконец, Русью, стала сама собою, а 5‑ое сословие, крестьянство всех стран, по духу везде оказалось русским, подобным китайскому, и имя Китая стало синонимом всего живого и великого. Опасения Европы, что она будет наводнена китайскими баснословной дешевизны рабочими, не оправдались, — эмиграция китайцев направилась за тропики, к экватору, в жаркий климат, где европейцы ни к какой работе не способны.

Народность в XIX веке была мечтою, а в ХХ‑м стала действительностью. Дух родства вытеснил все противоположное — все юридическое и экономическое. В Китае, где каждая семья имеет храм предков (музей), вся наука, во всей ее полноте, стала на службу отцов, — на службу отцов, как одного отца, а не отца каждого в отдельности. История обратилась в поминовение, а все естествознание стало путем к оживлению отцов. Наука XIX века, заметив, «что повсюду в природе идет непрерывная борьба, всегда кончающаяся гибелью более слабого», и преклоняясь пред фактом, возвела этот факт в закон и начертала на фронтоне своего храма: «Смерть слабым, малоприспособленным! Да здравствует непрерывная, кровавая борьба». (Лебон, Лавиз, — см. ст<атью> Эльпе «Окружающая среда и человеческая жизнь», — «Новое Время» № 7990‑й, от 28 мая 1898 г.Федоров ссылается на статью публициста Лазаря Константиновича Попова (псевд. — Эльпе), сотрудника «Нового времени», на протяжении ряда лет печатавшего в этой газете свои «Научные письма». Одну из их глав и составила статья «Окружающая среда и человеческая жизнь», посвященная разбору теории социал-дарвинизма. Л. К. Попов стремился показать, что механическое перенесение законов эволюции (приспособляемость организмов к жестким условиям внешней среды, борьба за существование, естественный отбор) на человеческое общество приводит к отрицанию в нем всякой нравственной идеи, «к признанию и оправданию одной только звериной культуры». В качестве примера жесткой дарвинистской логики публицист приводил высказывания Гюстава Лебона (1841—1931), французского социального психолога и антрополога, указывавшего на фундаментальное противоречие, которое существует между высокими общественными идеалами и теми реальными силами, что, по его убеждению, движут развитие социума: «В то время, когда наивные утописты, руководимые теориями живших ранее их дедов, дали возможность торжествовать своим гуманитарным идеям и на фронтонах своих храмов написали: свобода, равенство, братство, — в то время современная наука еще не родилась. Поэтому они могли, не противореча себе, говорить об упрощенной жизни, близкой к природе, о первобытной доброте человека, о том, что общество развратило его». Ныне же все эти «гуманитарные идеи» опрокинуты «учением об эволюционизме, указавшем, что повсюду в природе идет непрерывная борьба, всегда кончающаяся гибелью более слабого, — закон, без сомнения, кровавый, но являющийся источником всякого прогресса, и без него человечество никогда не вышло бы из своего первобытного варварства, и цивилизация теперь еще и не родилась бы». Сам Г. Лебон в свою очередь ссылался на французского ученого, «популяризатора элементарных знаний» Лавиза, утверждавшего: «...в настоящее время самая распространенная из философских доктрин, основываясь на данных науки, доказывает необходимость борьбы за жизнь, законность подбора, который совершается путем вымирания, незаконность слабости».
Подобную позицию Л. К. Попов назвал глубоко ошибочной. В эволюционном процессе, замечал он, особенно на его высшей стадии — «человека разумного», — действуют не только приспособление и борьба, «но и совершенно обратные отношения», жизнедеятельность человека творчески воздействует на окружающую среду, приспосабливая, пересоздавая ее для себя через технику и культуру (подробнее на развитии этих идей публицист остановился уже в следующей статье того же цикла: «Внешняя среда и жизнь», напечатанной двумя неделями спустя («Новое время», 1898,11 июня, № 8004)).) Теперь же, в конце XX века, думают, что природа человеку не указ, думают, что не человек природу, а природа должна слушаться человека. Психология раскрыла соотношение наружности с внутренними свойствами, раскрыла внутреннее родство и, положив его в основу общества, упразднила то, что в XIX веке называлось социологиею; в XX веке самое слово это вышло из употребления, заменившись «фратрологиею», или, вернее, братотворением; психократия — то же, что братотворение, — стала прикладною наукою психологии; души перестали быть потемками, а наружность обманчивою; взаимознание стало в основу общества, которое держится уже не внешним законом, не надзором и не карами наказаний, как общества юридические, из коих изгнано чувство и вынута душа. Классические и вообще все иностранные языки заменились наукою корней всех языков, раскрывающею родство всех народов и обещающею в недалеком будущем общий естественный, а не искусственный, вроде воляпюка, язык; все относящееся к религии и земледелию, т. е. к регуляции, к общему для всех делу, даже теперь, в конце XX века, носит уже по всей земле одни и те же названия. ХХ‑й век есть век музеев, т. е. мест не поминовения умерших, а их оживления, путем исследования умертвляющей силы природы, — в этом и открылся сынам умерших отцов смысл жизни и цель знания, тогда как XIX век был веком критики, утратившим и смысл жизни, и цель знания. Утрата смысла жизни и цели знания была замечена еще в последней четверти прошлого, т. е. XIX века, замечена пользовавшимся тогда большою славою писателем Золя. И это делает большую честь Золя, которая, впрочем, умаляется тем, что, заметив факт, Золя преклонился пред ним, признав, будто так это и быть должно. Такое отношение к основному вопросу — о смысле жизни и цели знания, от разрешения которого зависит самый стимул жизни, отношение писателя, признававшегося тогда знаменитым, к голосу которого прислушивались многие, свидетельствует, до какого нравственного падения дошли люди конца XIX‑го века.