Как и где поставить этот памятник и какую надпись должен сделать на нем воронежский музей, чтобы быть наиболее образовательным?
По поводу статьи «Каменные бабы» («Дон» 1898 г. № 38‑й) мы получили письмо, в котором говорится: «При входе в московский музей поставлена каменная баба, на которой, как я сам наблюдал десятки раз, прежде всего останавливается внимание посетителей из простых. Они всегда внимательно допытываются друг у друга о значении этого изваяния, но сухая надпись на подножии не разъясняет дела. Не могло ли быть дано краткое (в двух словах) разъяснение смысла тут же, в надписи...»Федоров приводит цитату из письма к нему В. А. Кожевникова (письмо не сохранилось). 12 апреля 1898 г. в одном из ответных писем ученику Федоров писал: «...готовится особая статья по вопросу, Вами возбужденному, о надписи, разъясняющей смысл баб и разъясняющей причины того, почему такого разъяснения в Румянцевском Музее не было». Каменная баба находилась во дворе Московского Публичного и Румянцевского музеев. Таким образом, по мысли написавшего это, московский музей в надписи на подножии бабы дает ответ даже не на вопрос, — спрашивают о смысле, о значении, а в надписи говорят, — где и когда баба найдена. Впрочем, на требование дать ответ в двух словах нужно сказать, что такие требования заявлять нетрудно, а исполнять их очень нелегко. Но, тем не менее, — отвечать, хотя и не в двух словах, должно. Но как ожидать ответа от ученых, ни в чем друг с другом не согласных, и притом же от ученых нынешних, которые признают лишь факты, и знать, даже слышать не хотят об их смысле, считая разъяснение смысла фактов одними гипотезами, предположениями? Но московский музей не погрешил ли даже и против фактов, если баба, стоящая перед ним, была найдена на кургане, как это нередко бывает, как было это и относительно бабы, которая привезена теперь в воронежский музей, как, вероятно, бывает это и всегда, если только курган, на котором находилась баба, не уничтожился по каким-либо причинам? И в таком случае, чтобы быть верным факту, нужно было поставить бабу на кургане же, хотя и не высоком; такая постановка могла бы отчасти заменить самый ответ, потому что тогда легко было бы признать каменное изваяние за надгробный памятник. Однако и надгробный памятник нуждается в объяснении для утративших смысл и жизни, и смерти... Воронежскому музею, несомненно, следует избежать ошибки московского (если, конечно, тут есть ошибка), и при постановке каменной бабы нужно сохранить всю ту обстановку, в которой она находилась там, где была найдена... Были ли какие-либо надписи на каменных бабах — неизвестно, но если надписи были, то в них могло выражаться то же, что и в надписях на наших надгробных памятниках, выражающих желание воскресения, надежду, что расстались с погребенным не навсегда, а до радостного лишь утра. Принимая каменную бабу, этот памятник умершего, музей становится, так сказать, наследником изображенного в этой каменной статуе, делается как бы его душеприказчиком. В таком родственном и нравственном отношении, в чувстве и долге, и заключается могучее побуждение к постоянным и всесторонним розысканиям и исследованиям; в этом и заключается начало поминовения. В музее всякий, конечно, памятник напрашивается на исследование, но не все, имеющие уши, — слышат эти просьбы памятников. Нельзя ограничиться лишь историею и топографиею открытия памятника; и говоря, например, о каменной бабе, необходимо задаться вопросами, была ли эта баба на кургане, сохранился ли этот курган, произведены ли были раскопки этого кургана или же — вообще — на месте нахождения статуи. Хотя каменная баба нема, однако нельзя сказать, чтобы она ничего уже не говорила; так, она скажет, из местного камня вырублена или же нет; самая величина, форма, соотношение частей по сравнению с другими, ей подобными, говорят о происхождении, о племени. «Я, — могла бы сказать надпись на бабе, —тюркского или монгольского происхождения, выходец из глуби Средней Азии, дальнего Востока, кочевал по Дону, на Воронеже или Хопре, грабил мирных земледельцев, умер (а может быть, — был убит), сыны насыпали курган на моем прахе; зарыв в землю и не видя меня, стосковались, и стали сыны и дочери молить и вопить, чтобы расступилась земля и я взглянул бы на них, моих детушек»... Каменная статуя и есть исполнение этой молитвыБаба — по-турецки — отец.. И у них, т. е. оставивших после себя каменные бабы, как и у нас, как и везде, где сохранилась еще родственная любовь, существовали, конечно, причитания, отпевания, подобные, например, таким: «Расступись, мать-сыра земля, ты раскройся, гробова доска, встань проснись» и т. д., или же: «Встаньте, пробудитесь, взгляните на ваших детушек»... Глубокое чувство, вызвавшее на свет каменные образы, т. е. так называемые каменные бабы, вылилось и в этих двух песнях, — в первой лишь одиночное чувство, а во второй — хоровое, не отделяющее сынов от дочерей и соединяющее отцов и матерей. Невольно приходит на мысль, что было бы, если бы этому могучему народному чувству соответствовало у народа, — у народов, у всех народов, соединенных воедино, — и знание столь же могучее?!.. Не могли, конечно, оставившие после себя каменные бабы удовлетвориться только изображением вместо действительности, хотя бы и существовало верование, что в изображение посредством известных обрядов переходит сама душа умершего, ничем, однако, не проявляющая своего присутствия в этом изображении... Так, Георгиевский, весьма глубокомысленный и, к сожалению, слишком рано умерший синолог, — в сочинении «Принципы жизни Китая» приводит плач дочери над умершей матерью и сам называет этот плач искренним, и тем не менее к тому месту этого плача, которое отличается наибольшею искренностью — «взгляни же на мои слезы, на мою грусть-печаль, где ты, моя матушка, где ты?» — Георгиевский делает замечание, что такой вопрос (потому что он противоречит обряду) «для древнейших времен, конечно, неуместен»Речь идет о книге профессора Санкт-Петербургского университета Сергея Михайловича Георгиевского (1851—1893) «Принципы жизни Китая» (СПб., 1888). В первой главе книги ученый излагал верования древних китайцев, относящиеся к смерти и загробной жизни души, давал описание посмертных обрядов: обмывания, одевания, положения во гроб, возлияния вина, кормления усопшего и т. д. (некоторые из них, например, обряды возлияния вина и кормления в позднейшее время совершались уже не над самим умершим, а над «куклой души», так называемой «хунь-бо»). Составной частью погребального ритуала были плачи, сопровождавшие умершего от дома до могилы: плач, приводимый Георгиевским и цитируемый Федоровым, см. на с. 33-34. Замечание Георгиевского о «неуместности» вопроса «Где ты, моя матушка, где ты?» «для древнейших времен» объяснялось тем, что, по словам самого ученого, согласно «самым древнейшим воззрениям» китайцев, душа после смерти человека «продолжает свою самостоятельную жизнь», пребывая радом с покинутым ею телом: она «живет при теле как сознательное и самостоятельное существо» и «ощущает все те потребности, какие имела, находясь в телесной оболочке» (с. 5).. Но он был бы неуместен в том лишь случае, если бы кукла, пред которой дочь изливала свою скорбь, могла сказать: «я здесь, моя доченька!»... Очевидно, однако, что чувство никогда не удовлетворялось изображениями, обрядом. Да и самый плач и рыдания, которые в силу самого обряда сопровождают вселение души в куклу (т. е. это мнимое воскрешение), разве служат выражением довольства?!.. По обряду, сын, приглашая отца переселиться телом в могилу, оканчивает свою речь, или доношение, отцовскому духу словами: «О, невыразимая печаль!»С. М. Георгиевский. Принципы жизни Китая. СПб., 1888, с. 35. А невыразима та печаль, которую пережить нельзя. Этому-то могучему чувству всех народов в совокупности и недостает могучего знания. Знание же, изобретающее динамит, робурит, мелленит и т. п., — истекает, конечно, из иного, притом совершенно противоположного чувства, которому также нельзя отказать в силе, но реакциею против этого последнего и является как постановка каменных баб у музеев, так и сами музеи. В настоящее время — при столкновении Испании и Америки — вся европейско-американская мысль устремилась на изыскание новых истребительных средств. И не один Эдисон откликнулся на это чувство. А Золя еще раньше изобразил Париж таким, что он вызывает на изобретение вещества, способного в один миг превратить этот город, представляющий высшую ступень нынешней цивилизации и культуры, в груду развалин. Итак, ни перед чем не останавливающаяся борьба внутренняя, борьба междусословная, и ожесточенная война внешняя, международная, — вот два выражения чувства взаимного озлобления, противоборствовать коим и призваны музеи... Нельзя не заметить, что при нынешнем столкновении испанцев с американцами последние, пользуясь превосходством своего вооружения, не воюют, а просто казнят несчастных испанцев, как волк давит ягненка.
Таким образом, каменные бабы есть не только языческое свидетельство о воскресении, как сказано в статье «Каменные бабы» («Дон», 1898 г., № 38‑й), не только реакция против критики, превращающей все в миф («Пожертвование В. А. Кожевникова воронежскому музею», «Дон», 1898 г., № 43‑й), но и реакция против современного направления чувства, против самого настоящего момента, когда, как сказано, столкновение Америки с Испаниею устремило всю мысль на изыскание новых способов истребления... В той же Америке были произведены опыты обращения средств разрушения (взрывчатых веществ) на спасение от голода; но исследования в этом направлении были едва начаты, и ныне, как кажется, совсем оставлены; изыскания же все новых средств, несущих гибель, продолжаются с такой настойчивостью и постоянством, которые поистине заслуживали бы лучшего назначения, ведутся с такою, можно сказать, изумительною страстностью, которая не останавливается даже пред размышлением (в видах своего, конечно, оправдания), будто самая разрушительность этих средств может привести к прекращению войн. Как будто чрезмерность зла когда-либо удерживала от него?!.. Очевидно лишь одно, что разрушительность гибельных орудий поведет к увеличению только жертв борьбы, а не к мируЗоля, проповедующий в своем романе «Париж» мысль о прекращении войн с помощью изобретения взрывчатых веществ необычайной силы, заставляет, однако, самого изобретателя этого вещества, а вместе и проповедника означенной мысли, употребить это средство на разрушение, а не на водворение мира. Если разрушения не последовало, то чисто по случайной причине.. К миру могло бы привести только обращение средств разрушения на избавление всех от общих всем бедствий; и это было бы не уничтожением лишь великого зла, т. е. войны, но и водворением величайшего блага, не избавлением только от общих всем бедствий, но и возвращением всех жертв борьбы.
В заметке о каменных бабах, напечатанной в № 38‑м «Дона», раскрывался смысл и значение этих памятников глубокой старины, а в настоящей статейке требуется, чтобы сам камень заговорил и сказал бы в надписи о том, что он такое, причем эта надпись могла бы пополняться по мере разысканий.
Но прежде чем какая-либо надпись была сделана музеем с должным уважением к глубокой старине, к изображению умершего, XIX век успел уже на этом памятнике незапамятной старины положить свою печать, свою надпись, свидетельствующую о просвещении XIX века, об освобождении его от предрассудков и суеверий даже в низших слоях общества. Железнодорожное ведомство, в лице своих низших служителей, сделав на самом лике каменной статуи свою железнодорожную отметку, свидетельствует, что просвещение делает колоссальные успехи. Полагаем, что не следует и смывать этой отметки: пусть сам образ умершего скажет в надписи на нем о бессознательном поругании, которому он подвергся в наш гордый своим просвещением век.
В надписи можно написать от лица самого изваяния: «Много веков стоял я в степи, на кургане, или могильнике, много орд прошло мимо меня, но уважение к человеческому образу, благоговение к почившим охраняло меня, и только критический XIX век, в основе коего положена мысль, будто "хула есть начало премудрости" (выражение Гегеля), не пощадил и меня; но уповаю, что, поруганный в изображении, я буду восстановлен Господом, руками потомков моих хулителей во искупление греха людей XIX века».
Мы еще не сказали ни слова о месте помещения статуи... Но как в настоящее время и говорить об этом?!.. В то время, как писалась эта статья, мы узнали, что городским управлением решено переселить музей в другое место, в место совершенно неудобное, где музей должен будет обратиться в простой склад — словом, — будет похоронен. И решение это, как говорят, состоялось единогласно, без всяких прений, ни одного голоса не поднялось в защиту музея. Так единодушны оказались в данном случае отцы города, доказавши, что они вполне достойны самоуправления. Да и как могло быть иначе: помещение музея потребовалось для расширения ломбарда, учреждения столь любезного, столь симпатичного нашему времени, которое, истратив все запасенное предками, старается истратить и то, что могло бы достаться потомкам, использовать, как ныне говорят, запасы прошлого, старается захватить даже будущее. И расширение ломбарда свидетельствует, что движение в этом направлении в Воронеже прогрессирует16 февраля 1897 г. в № 18 газеты «Дон» под рубрикой «Местная хроника, слухи, заметки» появилось сообщение следующего содержания: «Городской ломбард. Так долго лелеемая мечта о воронежском городском ломбарде наконец осуществляется. Помещение для ломбарда назначено думою в здании, где когда-то была городская управа, а теперь помещается музей. Комнаты музея останутся неприкосновенными». Ломбард открылся 30 марта 1897 г. на 3 этаже здания Мещанской управы. «На первое время, — замечал корреспондент «Дона», описывая его устройство, — помещения, занятые ломбардом, кажутся обширными» (1 апреля, № 37). Однако уже к осени ломбарду стало тесно и в городской думе стал обсуждаться вопрос о переводе «губернского музея и мещанской управы» в другое место, «так как занимаемое этими учреждениями помещение необходимо для расширения городского ломбарда» («Воронежский телеграф», 1897, 30 ноября, № 139). Отдать под музей и управу предполагалось здание Воронежского Окружного суда, которое в 1898 г. должно было освободиться в связи с переводом суда в новое здание (см. примеч. 370). Хотя в 1898 г. обсуждались и другие проекты (см. примеч. 384), перспектива оказаться в старом здании суда для музея тем не менее сохранялась в течение еще многих месяцев, до момента сноса этого дома. В конечном итоге 14 ноября 1899 ломбард был переведен в здание, подаренное в 1897 г. городу купцами Н. И. и М. И. Лялиными и специально перестроенное под него (см. «Дон», 16 ноября 1899, № 129; газетные источники найдены А. Н. Акиньшиным)., что нужда действительная, а может быть, в данном случае и мнимая, вызванная легкостью кредита, растет, и скоро, конечно, потребуется еще новое расширение ломбарда. Интересно бы знать, многие ли из попадающих в ломбард освобождаются от него, многим ли он оказывает действительную помощь?!.. Расширение ломбарда указывает во всяком случае на прогресс бедности. Но не сокращение ли бедности в среде населения должно поставить своею целью городское управление, вместо поощрения ее в виде учреждения и расширения ломбардов.
История музеев переполнена гонениями всякого рода; печали их преследуют, кроме разве минусинскогоМинусинский публичный местный музей был открыт в 1877 г. К 1895 г. располагал обширными отделами: антропологическим, естественно-историческим, промышленным, образовательным, нумизматическим и др., считался образцовым и был хорошо известен в Западной Европе. Попечительство о музее осуществляла городская дума., но тот находится в Сибири, в азиатской, а не европейской России, вблизи Китая, где еще крепка родственная любовь... Лишением надлежащего помещения воронежский музей убит, можно сказать, в самом начале, не успев развить своей деятельности, деятельности образовательной, которая, получив надлежащую полноту, когда музей сделался бы всенаучным, — принесла бы краю несомненную пользу. Воронежский музей, показавший такую отзывчивость, единственный в России устроивший коронационную выставку и тем, можно сказать, положивший начало музейским выставкам, думал уже завести метеорологические наблюдения, а это легко навело бы на учреждение наблюдений над падающими звездами, явлениями уже космическими. Затем при музее могли бы составиться кружки для изучения края во всех отношениях, подобно Петровскому в Астрахани, астрономическому — в Нижнем Новгороде... Но и это малое еще начало: задача музеев — всех сделать познающими, всем доставить счастье бесплатного труда, доставить возможность трудиться не для себя и не для других (отвергая альтруизм, как и эгоизм), а со всеми и для всех, для освобождения от общих всем бедствий и для водворения общего всем блага. «Увы, бедный род человеческий, — говорил один из наших знаменитых духовных витий, призванный благословить орудия смерти для защиты отечества, — как немного уразумел ты в продолжении целых седьми тысяч лет тайну и цель бытия твоего на земле и как мало приблизился ты к своему высокому предназначению...»Речь идет о митрополите Филарете (см. примеч. 72 к «Статьям о разоружении и умиротворении» — Т. II наст. изд., с. 484). Наука же, к вящему своему позору, утверждает даже, что род человеческий существует гораздо больше семи тысяч лет!..