На днях, проезжая из Кремля, я задумал осмотреть Румянцевский Музей и Главный Архив Министерства Иностранных ДелМы слышали отрадную весть, что директор Архива Министерства Иностранных Дел в своей квартире устроил Музей достопримечательностей тех стран, где ему пришлось служить (Голландии, Испании). Остается пожелать, чтобы это благое начинание нашло себе достойное продолжение, дабы таким образом между разъединенными Архивом и Музеем создался воссоединяющий их Музей для всех народов285. — эти два предкремлевских просветительных учреждения, занявших место летних дворцов, так сказать — летнего Кремля, государей Ивана III и Ивана IV.
Войдя в Румянцевский Музей, я был приятно изумлен, увидев портрет Николая II над статуей Мира (Кановы), стоящим между портретами двух деятелей мира — Николая и Александра Румянцевых и прямо против изображения великого деятеля войны — П. А. Румянцева, избравшего, однако, девизом «Non solum armis»Александр Иванович Румянцев (? — нач. 1750‑х гг.) — дед Н. П. Румянцева, государственный деятель, сподвижник Петра I. При императрице Анне Иоанновне некоторое время находился в опале, затем с 1735 г. последовательно служил астраханским, казанским губернатором, правителем Малороссии. С 1740 — чрезвычайный и полномочный посол в Царьграде. Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725—1796) — отец Н. П. Румянцева, выдающийся русский полководец, государственный деятель, главнокомандующий русской армией в русско-турецкую войну 1768—1774 гг. «Non solum armis» («не только оружием» — лат.) — девиз, начертанный на гербе Румянцевых. Статуя «Мир» работы итальянского скульптора Антонио Кановы (1757—1822) — в виде крылатой богини — находилась в большой зале Московского Публичного и Румянцевского музеев в напоминание «3‑х важных исторических событий, связанных с именем Румянцевых: трактат о мире с Швецией, заключенный в 1743 г. в Або Александром Ивановичем Румянцевым [...] громкая победа, одержанная графом П. А. Румянцевым-Задунайским над турецкою армиею, и условия мира, предписанные им турецкому визирю в 1774 году в болгарской деревне Кайнарджи (Кючук-кайнарджийский мир, завершивший русско-турецкую войну. — Сост.); наконец, Фридрихсгамский мир, заключенный сыном Задунайского, канцлером Н. П. Румянцевым в 1809 г.» («Путеводитель по библиотеке Московского Публичного и Румянцевского музеев». М., 1872, с. 4-5)..
В этом глубокомысленном сопоставлении недостает только, чтобы на портрете Русский Государь был изображен с Циркуляром 12 августа, возведенным иностранной печатью в манифест (всемирный) о разоружении, или с Манифестом (для верноподданных), который тою же западною печатью признан важнейшим государственным актом после манифеста 19 февраля. В таком дополнении получилась бы удивительная картина, смысл и значение которой, к стыду нашему, лучше умеют ценить иностранцы, чем русские, судя по нашей прессе, не доросшей до понимания событий и занимающейся отживающими вопросами о «терпимости» и обветшавших конституционных хартиях.
Портрет Царя, поставленный среди семьи Румянцевых, для которых Восточный вопрос был семейным преданием и делом, призывает внимание к нему и в настоящую минуту как к неотложному и существенному; тем нужней такое напоминание, что хотя Румянцевский музей непрерывно связан с Московским, но последний, к сожалению, по-видимому, забыл истинный смысл своего существованияЭтими словами оканчивается 1 лист корректуры. Последующий текст находился на листе с надписью «Без заглавия. 3»..
Вместо светского гуманизма, естественно переходящего в ребяческий, студенческий гомункулизм, это было [бы] возвращением к сыночеловечеству, к религионизации всего строя жизни.
Но едва ли не более знаменательным было посещение в пасхальные дни Нового Иерусалима, где каждое воскресенье есть Пасха, пятница — Великий Пяток и всю неделю плащаница открыта и вещает нам о смерти и жизни — о том, что единственно способно отвлечь нас от источника войн и раздоров, от вопроса о бедности и богатстве. Тут каждую субботу рождается вопрос: почему человек, без различия званий и состояния, страдает и умирает, и в каждое воскресенье приходит мысль, отчего умершие не воскресаютСм. примеч. 11 к «Супраморализму» — Т. I наст. изд., с. 509. В 1902 г. Федоров прожил в г. Воскресенске, близ которого находился Ново-Иерусалимский монастырь, с мая по август; после Пасхи 1903 г. также посетил его. Письма мыслителя В. А. Кожевникову о Новом Иерусалиме см. Т. IV наст. изд..
И только в православном храме являются эти вопросы, только в Православии живет ответ на них, ибо Православие не есть равнодушие, подобно пресловутой терпимости, а глубокое сожаление о всякой розни, ведущее к объединению в общем, едином естественном для всех сынов и дочерей человеческих деле, приводящем к единомыслию, к Пасхе, не как празднику, а как делу, соединяющему все разумные существа против неразумной умерщвляющей силы.
Прочитавши эту статью без заглавия, где говорится и о Румянцевском музее со статуей мира, о семье Румянцевых, об Архиве Министерства Иностранных Дел, вернее, международного дела, о Кремле, стоящем в Памира или Эдема место, наконец, о Новом Иерусалиме, — естественно задаешь вопрос: требуется ли после всего этого мир во что бы то ни стало, или же этим не исключается возможность войны?
Ответ — в Новом Иерусалиме, который заменяет вопрос о богатстве и бедности как источниках войны и вражды вопросом о всеобщем возвращении жизни вместо занимающего всех теперь обогащения путем разрушения последней. И это дает смысл существованию и означенным учреждениям: Архив Министерства Дела и Музей знания и познавания составляют как бы низшую инстанцию вопроса об объединении для жизни; Кремль же, до сих пор охранявший отчий прах, должен быть местом самого дела воскрешения и потому образует высшую инстанцию всех учреждений.
И вот основная программа идеи мира ясна и очевидна. Но для осуществления ее нужна новая конференция уже не «мира», а союза, который бы объединил все народы не для решения третейским судом своих споров, а для общего дела восстановления жизни, для борьбы со слепою, стихийною силой и превращения ее в разумную, живоносную. Мы до сих пор ограничивали себя борьбой против идеи войны и ее последствий, забыв, что, как существа разумные, мы, в общей совокупности, должны бороться с неразумною силой, дабы обратить ее в управляемую разумом.
Мы все еще не пресытились горьким, но грозы земные все расширяются и заставляют отвращать взоры от любований всякими мерзостями людей, притворяющихся огорченными. Мы забыли, что мы сыны, что имеем долг по отношению к умершим, давшим нам жизнь, мы забылись до того, что в сладостно-болезненном упоении любуемся «Дном», как бы не зная, что есть и верхи, есть и небо!