Наш век, для которого пишут буддийские катехизисы«Буддийский катехизис» был составлен в 80‑е гг. XIX в. председателем американского теософического общества, полковником Генри Олькотом. В нем выразилось учение так называемого эзотерического буддизма, возникшего в результате взаимодействия теософской и спиритической доктрин с течением тибетского буддизма. «Буддийский катехизис» стремился примирить буддийские верования с современной наукой (прежде всего, дарвинизмом), резко противопоставлял их христианству. В его интерпретации учения Будды сильно влияние философии Шопенгауэра. На русском языке «Буддийский катехизис» был издан в 1887 г. в журнале «Русская мысль» (№ 8, с. 18— 35), а затем отдельно в 1888 г. в Харькове., для которого сочиняют поэмы, прославляющие «Великое Отречение»«Великое Отречение» — поворотный момент в жизни принца Гаутамы (Будды), когда он оставляет роскошь дворца, жену и новорожденного сына, отказывается от мирских наслаждений и уходит в пустыню, чтобы искать путь к спасению. Под «поэмами, прославляющими „Великое Отречение"», вероятно, имеется в виду поэма Эдвина Арнольда «Свет Азии» (рус. пер. СПб., 1890), посвященная жизни и учению Будды., — наш век понимает ли, что такое «великое» грандиозно только для нашего века, выше всего поставляющего богатство. Для другого же века великой нелепостью казалось бы увлечение этими богатствами. Если наш век не понимает этой последней истины, то потому, конечно, что он перестал понимать и само христианство. Для нашего века (в его характерных представителях) нет ничего антипатичнее и неприятнее христианства с его крестным страданием и воскресением, со Страстной и Пасхальной седьмицами, которых нет в буддизме, хотя самой достоверной книгой буддийского канона и считается «Книга Великой Кончины», Mahāparinibbāna sutta«Книга Великой кончины» (Махапариниббана-сутта) — древнейший и наиболее достоверный из памятников священной буддийской письменности (в ее настоящем виде редактирована не позднее конца IV в. до н. э.) — повествует о последних днях жизни Будды и о его смерти..

Эта книга «Великой Кончины» отличается изумительным отсутствием всего великого. Она описывает всем известную смерть, и в обстоятельствах, ее сопровождающих, замечательным является только то, что как раз противоречит всему учению, проповеданному Буддою при жизни; противоречие это доходит до того, что Будда воскресает после уничтожения, после погружения в нирвану, ради матери своей, Майи, оговорившись, впрочем, что он делает это только для того, чтобы подать пример почтения к матерямЗдесь ошибочно приписан Магапариниббана-сутте эпизод, заимствованный из позднейших буддийских легенд (Примеч. В. А. Кожевникова)63..

От этой мнимо-великой кончины перейдем к истинно великой, как она воспроизведена в утрени Великого Пятка. В этой утрени, состоящей из «Двенадцати евангелий», евангелием собственно самой утрени Великого Пятка и вместе с тем радостною вестью в этот день глубочайшей скорби являются 7‑е и 8‑е евангелия, отделенные друг от друга лишь покаянным псалмом, как входящим в их содержание, и возвещающие о спасении разбойникаВ Великий четверг вечером совершается служба Страстей Христовых, на которых читаются из Евангелий двенадцать отрывков, охватывающих события от Тайной Вечери до Крестной смерти и Погребения Спасителя. Седьмой (Мф. 27: 33—51) и восьмой (Лк. 23 : 32—49) отрывки повествуют о распятии Иисуса и обращении одного из разбойников, распятых вместе с Ним. Между чтением этих двух отрывков произносится 50‑й псалом («Помилуй мя, Боже, по великой милости Твоей…»)..

Но чтó такое «Царствие Божие» в молитве разбойника? По учению Церкви это, конечно, то же царство, о котором говорится в Нагорной Проповеди. Однако оно не может быть исключительно земным, потому что разбойник знал о неизбежности для него смерти и не просил уже, как, может быть, прежде вместе с другим разбойником: «спаси Себя и нас!», да и то — в виде насмешки! Следовательно, Царство Божие по Нагорной Проповеди назначалось не для одного только поколения, которое дожило бы до его пришествия, но соединено было с воскрешением умерших, до которого просто дожить, дожить бездеятельно нельзя, но до которого достигнуть можно только трудом. Молитва о поминовении в Царствии Божием могла таким образом означать только мольбу о воскрешении или о сопричислении к наследникам Царства, как избранным, что (последнее) предполагает низшую форму воскрешения. «Отче, отпусти им: не ведят-бо, что творят!»Лк. 23:34. — эту молитву о распинателях услышали по-своему два распятых разбойника. Эта-то молитва о прощении и вызвала слова благоразумного разбойника и, следовательно, относилась уже к высшему виду воскрешения. Распятый разбойник, принимающий участие в ругательстве вместе со своими распинателями, в ругательстве к тому же на Сораспятого с ним, — не странное ли это явление? И другой разбойник, увлеченный на миг общим потоком, произнес хулу на Сораспятого с ним; но тут же и понял, что они именно не ведают, что творят. Тогда-то и открылись ему величие и святость того, что казалось безумием эллинам и соблазном евреям.

Что Великий Пяток есть день спасения разбойника и всего преступного человечества, это так же верно, как и то, что Христос «пришел грешныя спасти» и что не мытарь-грешник, а преступник-душегуб первый вступил в рай. Такой (выражаясь светским оборотом речи) пощечины никогда еще не было наносимо нашей светской правде; но ведь и как мелочна и ничтожна эта убогая «правда» сравнительно с такой Божественною неправдою! Прием, оказанный блудному сыну, вознаграждение работника, пришедшего в последний час, наравне с первыми, — все это побледнело перед вступлением разбойника в рай. Но зато и никогда не было такой радости на небе, как в момент вступления разбойника, которого надо представлять себе воплощением всех грехов несчастного человечества. И эти грехи, непрощаемые, казнимые по закону ограниченной человеческой правды, оказались прощенными безграничною благостью Божией! Остался только Иуда... но ведь и Иуда раскаялся!..