Настоящее Евангелие утрени Великого Пятка (7 и 8 Евангелия), состоящей из чтений Евангельских, и есть Евангелие, т. е. радостная весть в этот день глубокой печали, весть о спасении разбойникаПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 17 (копия рукой Н. П. Петерсона — к. 3, ед.хр. 4, лл. 49—51). Ранее опубликовано: «Путь», 1928, № 10, с. 12—15.. Эти два Евангелия, отделенные лишь покаянным псалмом, составляют как бы одно Евангелие. Ексапостиларий этого дня, заменивший «чертог» первых четырех дней страстной седмицы, посвящен также благоразумному разбойнику, удостоившемуся вступить в этот чертог Царствия БожияНа утрени Великого понедельника, Великого вторника, Великой среды и Великого четверга поется ексапостиларий (т. е. тропарь, исполняемый после канона) «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вииду в онь: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя», на утрени Великой пятницы (служба Страстям Христовым) — «Разбойника благоразумного, во едином часе раеви сподобил еси, Господи, и мене древом крестным просвети, и спаси мя». Покаянный псалом — псалом 50.. Из всех лиц, замечательных по злобе и любви, вызываемых чтением Евангелия, ни одно не приковывает так внимание, как личность этого разбойника. Кроме первого Евангелия, как единственного, которое нельзя ставить в ряд с другими, 2‑ое Евангелие выводит первосвященника Анну, этого саддукея-эпикурейца, главного противника воскресителя Лазаря; 3‑е Евангелие выводит архиерея «лету тому» Каиафу; 4‑ое — Пилата, этого малодушного судью, руками коего Анна и Каиафа совершили убийство; 5‑ое Евангелие, кроме раскаяния и самоубийства Иуды, — как в предыдущем отречение Петра, — говорит о загадочной личности Вараввы, который был также разбойник, только не благоразумный, — благоразумный разбойник, конечно, поступил бы иначе, если бы был на его месте; 6‑ое Евангелие <выводит> Симона Киринея, селянина, мужика, облегчившего крестную ношу Христа. Греки в своей службе на утрени Вел<икого> Пятка выносят запрестольный крест после пятого Евангелия, которое оканчивается упоминанием о Симоне Киринее, и утверждают его (крест) среди церкви. В 6 и 7 <Евангелиях> упоминается о разбойниках, распятых со Христом, но только восьмое говорит о благоразумном разбойнике и его последователе — сотнике, может быть из тех воинов, которые издевались, облекая Его багряницею, может быть и у этого разбойника была минута, когда и он увлекся общею ненавистью к Воскресителю, как свидетельствует о том Матфей. 9‑ое Евангелие выводит Матерь и любимого ученика, — и греки, более нас чуткие, — услышавши эти слова — «стояху при кресте Иисуса», — выносят иконы Богоматери и Иоанна Богослова. 10‑е Евангелие выводит Иосифа Аримафея, а 11‑ое Евангелие — Никодима, но икон ни Иосифа, ни Никодима и греки не выносят ко Кресту, хотя последовательность, казалось бы, требовала такого выноса. 12‑ое Евангелие не выводит нового лица, а погребает самого Господа.

Обращение разбойника — это поворотный пункт в истории страдания. До сих пор предательство, отречение, бегство учеников, издевательство и надругательство князей, воинов и всего народа, сбежавшегося на позор сей. С мольбою разбойника, с исповеданием (как это говорит херувимская Песнь на литургии Великого Четверга, соединенной с вечернею Великого Пятка, где уже не «тайно образующе херувимов», а явно, как разбойник, исповедуем и молимся о Царствии Божием и оно наступает), — за разбойником обращается сотник, — а по Матфею — «и иже с ним» стрегущие Иисуса, — и за сотником эти «вси», которые «биюще перси своя возвращахуся», — возвращались уже другими, новыми людьми. И немного нужно было, чтобы этот народ, который еще так недавно с таким восторгом встречал Победителя смерти, Воскресителя Лазаря, а потом, несколько часов тому назад, с такою яростью требовал смертной казни для Воскресителя, — теперь, как один человек, пал бы к подножию креста. Внутренне это совершилось для Иерусалима, для Палестины, для всех, пришедших на праздник. Нет сомнения, — все лучшее в еврействе перестало быть иудейством...

После лицемерного целования, после явного выражения самой дикой злобы неведающих, что творят, после поругания, заушения, оплевания, биения, — ругательств, наконец, самих сораспятых, — всеми оставленный (одинокий), Он слышит безусловно искреннее слово сораспятого, мольбу о том, чему Он посвятил всю жизнь, мольбу о Царствии Божием. В этой мольбе видим переход от мира борьбы (разбоя) к миру объединения, братского сочувствия в деле отеческом, переход от мира ребяческого разрушения всех родственных уз к миру детской, сыновней чистоты. Слово «рай» в устах всеми оставленного, почувствовавшего весь ужас одиночества, должно представлять противоположность миру лицемерия, злобы. — Рай, конечно, не сад, а Царствие Божие, мир нелицемерной любви, искренности, чистоты, кротости… В самой просьбе разбойника, выходящей из искреннего сердца, уже полагается, предначинается рай, Царствие Божие. За разбойником последует сотник и «стрегущии», затем «все» биющие в перси, а за ними весь мир. А для объединенного во Христе рода поминовение, т. е. восстановление в мысли, не отделяется от воскрешения на деле, — это и есть «рай».