По замечанию, очень верному, нашего известного философа B. C. Соловьева, Русская Светская поэзия начинается стихотворением Жуковского «Сельское кладбище». Это стихотворение — перевод элегии Грея — было помещено в самом начале XIX‑го века в «Вестнике Европы», издателем которого был творец нашей светской прозыПечатается по: ОР РГБ, ф. 657, к. 9, ед. хр. 42 (копия рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона — к. 3, ед. хр. 4, л. 332). Ранее опубликовано: Н. Ф. Федоров. Сочинения. М., 1982, с. 625-656.
Стихотворение B.C. Соловьева «Родина русской поэзии. По поводу элегии "Сельское кладбище"» было впервые напечатано в журнале «Вестник Европы» в № 11 за 1897 г. Посвящено стихотворению В. А. Жуковского, вольному переводу «Элегии, написанной на сельском кладбище» английского поэта Т. Грея. Первый издатель стихотворения Жуковского — Н. П. Карамзин.. Стихотворение «Сельское кладбище» не только вполне светское — в нем, кажется, нет даже слова «Бог», — но и ненародное, городское, а не Сельское. Какое вопиющее противоречие представляет «Сельское кладбище» — произведение Городской Англии — нашим народным причитаниям, плачам, заплачкам — порождению Сельских кладбищ деревенской Руси!В одном из писем к Кожевникову Федоров просит прислать ему текст одного из таких причитаний, которое произвело сильнейшее впечатление в детстве на самого Кожевникова. Начиналось оно так:
> Привяжу я коня к колоколеньке,
> Сам ударюсь о сыру-землю:
> «Расступися, мать сыра-земля;
> Ты раскройся, гробова доска,
> Встань, проснися, родна-матушка». В причитаниях народ — сыны человеческие — приказывают земле расступиться и умоляют отцов подняться, взглянуть на своих детушек. За этот один стих можно отдать всю нашу светскую литературу. Можно ли сравнить эту мощь, повелевающую слепой силе, и эту глубину и нежность чувства с унижением высшего, отделившегося от народа класса — этих блудных сынов, — пред бесчувственною силою и с тупою <их> верою в ее умерщвляющее всемогущество и в слабость силы воскрешающей, так что ни крик петуха, ни даже ласточки щебетанье, ни дыхание юного дня не могут вызвать умерших. И наконец, легкомысленное, но твердое неверие этого класса в силу Высшего Благого Существа и в проявление этой благой силы в нашей деятельности, потому что ни гул рогов, ни похвальные речи, как бы они ни гремели, не пробудят умерших наших отцов, предков, — а иной деятельности поэт и не допускает.

Наконец, лицемерная хвала поселянам, труду умерших крестьян, земледелию, в котором, однако, при большом физическом труде, плод есть не произведение этого труда, а случая, каприза природы. Насколько искренни эти хвалы, показывает сожаление британского поэта, вполне усвоенное русским его переводчиком, о угасших талантах, которые могли бы создать такое словесное произведение, как «Потерянный Рай», но не возвратить его, как слово вообще бессильно возвратить жизнь. К чему это сожаление, когда нет достойного дела, нет цели для их [талантов] применения!