О поэме «Цена жизни», или Памире и Офире посю-сторонних и потусторонних и о Скифии как мосте между ними

Цену жизни дает дело, дело общее или труд возвращения праху безжизненному жизни бессмертной.

«Цена жизни» — всемирно-историческая поэмаПоэма потому особенно всемирна, что Памир повсюду существует, где есть прах, а Офир повсюду, где есть разделение на бедных и богатых или хотя одни бедные; и должна быть таковою, чтобы стать первою настольною, карманною и школьною книгою. — должна дать ответы на все вопросы нашего времени. Это истинная переоценка всех ценностей. Это «восточное сказание», обращенное к Западу или ему посвященное, примиряющее Запад с Востоком. Это поэма русская, то есть русско-всемирная; а Россия — не Восток и не Запад, не Европа и не Азия и не особая часть света, а объединение всех частей света. Объединение в решении вопроса о жизни и смерти.

Поэма решает вопрос о цели существования, полагая его не во всеобщем обогащении, а во всеобщем возвращении жизни, жизни бессмертной. Для того, чтобы она была всемирно-русскою, нужно присоединить к заглавию: «Прах и Золото. — Памир и Офир и весы между ними, на которых надпись: мани, факел, фарес»То же, что «мене, мене, текел, упарсин!» — см. примеч. 191., <— весы,> на которых взвешивается золото (индустриализм, меркантилизм) и оружие (милитаризм) и скипетр, в смысле империализма, военного, а не мирного. Все это помещается на одной чаше весов, а на другой — один только иссохший череп.

Но что это за череп? чей он? Не череп ли праотца человеческого рода, тот череп, который мы видим в храмах изображенным под Распятием на «Горе черепов», потомков праотца, «первого Адама», на горе, орошаемой кровью «второго Адама»?..

Когда завоеватель приближается к весам, он видит одну чашку их опустившеюся до земли с черепомЧереп, лишенный тела, лишенный жизни, есть страшный укор совести живущим, требование от них исполнения долга, не формального лишь, как у Канта. Тут не нужно прилагать известного критерия, чтобы решить, что дело возвращения <жизни> не может не быть всеобщим.. Здесь «Memento mori!» обращается с запросом к «Memento vivere!» Этот череп, представитель всех умерших, есть итог совокупных грехов всего мира, грехов всех живущих против всех умерших. Весы — это вопрос о смерти и жизни, а вместе с тем и о бедности и богатстве, иными словами: вопрос о том, что нужно для того, чтобы череп поднялся, то есть ожил?..

Когда к золоту и оружию и порфире мы прибавляем горстку праха, то чаша с черепом поднимается. Вопрос: почему такую силу, такую вескость получил прах, так, что одну чашу весов притянул к самой земле, а другую поднял к небесам? Потому ли, что этот прах некогда жил? или потому, что он «имеет востати»? (и в таком случае на чаше весов с порфирою, скипетром, короною горстка праха будет «акакиею» <т. е. тою, что обретается> в руках императора в день венчания его на царство и в день Пасхи) или, наконец, потому что праху должна быть возвращена жизнь? И тогда все, лежащее на чаше с горсткою праха, получит смысл и цель, кроме разве золота, хотя, быть может, даже и оно получит в свое время какой-либо смысл, хотя бы и небольшой.

Что касается эпиграфа к поэме, то можно бы в качестве него поставить следующий вопрос: Что ценнее — золото ли, отец войны и жизни губитель? или же прах, творец искусства и знания, жизни воскреситель, как объединитель сынов в чувстве и разуме?Эпиграфы: ... Но чтобы неволи цепи разорвать Надо все воли В труд сочетать (в одну сочетать).Мир как неволя и как проект благой воли, побеждающей похоть, ведущую к тлению.«К свободе призваны <вы>..., а не к угождению плоти» (Гал. V, 13).<«Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление»> (Гал. VI, 8).«Смерти празднуем умерщвление, нового жития вечного начало» (из Пасхальной песни).В поэме «Цена жизни» можно отыскать эпиграфы для всех Пасхальных вопросов.

И самое место действия поэмы, истинный центр мира — Памир — есть именно царство праха, тогда как Офир — царство и золота, и голодаОфир — Индия, страна золота и голода, страна, где жизнью жизнь попрана (убивается), где разрушительное действие производительной силы поражает взоры, где орхидеи-паразиты, разрушая жизнь, принимают роскошный вид, изливая не смрад, а ароматы. Под этою роскошью жизни Будда, прозрев смерть и цепь истребления, от ужаса пожелал уничтожения (нирвана). Наш же Герой, страху недоступный, открыл в безумном истреблении истинного врага, самый источник, корень зла и возгорел желанием помериться с ним силами. Что Дарий — царь царей — пред этою чудовищною силою? Хотя он, Александр, был в преддверии лишь коренной Индии, той, где священная погребальная река Гангес, начинаясь на снежных безжизненных небесах и собирая со всей настоящей Индии разрушенные останки всего живого в свое русло, несет их в морской ад, созданный у самого выхода из Индии, — рассадник для всего мира смертоносной язвы — холеры. Водоем Гангеса, начинающегося, как говорят индусы, на небе и кончающегося в аду, и есть коренная Индия, и составляет Центральное кладбище мира. Пенджаб с долиною Инда и возвышенностью Декана суть придатки..

<Памир и Офир> или же Россия и Индия (часть Британии европейской, союзницы Британии американской, Британии американизованной), или, наконец, — Третий Рим и Третий КарфагенНа Памире встречаются сухопутное движение России и морское Запада, имеющее в авангарде Англию, а в арьергарде Америку..

Содержание же поэмы заключает в себе главное стремление всей всемирной истории. Памир и Офир — центр, к которому направлялись движения всех народов. Что влекло аргонавтов на Восток, на общую, первобытную родину: Золотое ли Руно или Гора Пропятия их предка, Прометея, первого «Кресителя» (= огонь как жизни разрушитель и как ее же воскреситель)?Иран (южный), защищал ли он Памир — прах праотца — от Турана или же жаждал богатств Вавилона и Финикии, из Офира идущих, за коих и вступил в борьбу с греками?.. Что влекло ахейцев к Трое, матери первого Рима: мщение ли за умычку женщины или взятие передовой твердыни на пути к Памиру и Офиру? Второй Ахилл (Александр) был завершителем троянских и персидских походов греков. Что же влекло второго Ахилла на Восток; Меру (Памир) или Офир? Что влечет предков будущего создателя золотой интернационалки, Израиля: земля ли, текущая медом и млеком, или же могилы Авраама и Исаака? Что побуждает Рим, победивший Карфаген, стоящий на африканском пути в Индию, как Троя на азиатском, к борьбе с Персиею, союзницею Карфагена — вратарницею Памира и Офира? Не уничтожив Карфагена, они и не могли бы обратиться к Востоку.

<Но и дальше мы видим> продолжение борьбы ближнего Запада с ближним Востоком на пути к Дальнему Востоку, начавшемся мирным пелеринажем. Что такое Крестовые походы на Восток: вооруженное ли паломничество к могиле первого и второго Адама?<Начавшееся мирным пелеринажем,> законченное разбойническими набегами рыцарского пролетариата Арагонии, Наварры и торгашей Флоренции, вызвавших к жизни (новый) эллинизм, язычество. или же вооруженная торговая кампания, война за обладание страною, лежащею между двумя старыми дорогами в Офир, египетскою и сирийскою, птоломеевскою и селевкидскою? <Далее —> новые Крестовые походы Ближнего Запада к Дальнему Востоку кружною дорогою в тыл Исламу, религии войны, действительному обладателю Памира и Офира. Наконец, наше сухопутное движение к Офиру должно пройти по праху памирскому к золоту офирскому. Но уже и Памир лежит между двумя ветвями трансконтинентальной дороги от Мурмана, на рубеже двух океанов, Западного и Северного, идущей, раздвояясь, к двум же океанам — Великому и Индийскому. В этой-то дельте, между двумя названными ветвями, и заключен весь Дальний ВостокНо что значит это помещение Востока между двумя ветвями? Осаду или оборону? Не то же ли это самое для Дальнего Востока, что было бы для ближнего Запада, если бы Россия, владея Мурманом, как выходом нашей морской силы в океан, присоединила бы Царьград и оба пролива для выхода в Средиземное море? Охватывая Западную Европу с севера и юга, Россия создала бы вторую дельту. И что значила бы эта дельта? Осада ли Ближнего Запада или оборона его от Дальнего Запада?Приписка: Поэма о Прахе и Золоте, Памире и Офире в предстоящем конфликте Континента, еще чтущего прах отцов, с океаническими царствами, чтущими лишь золото, т. е. в столкновении Третьего Рима с Третьим Карфагеном, союзником Ислама, в состоянии ли будет указать истинный путь, цену жизни, в состоянии ли будет предупредить столкновение?.

Не повторяя сказанного ранее о первых двух частях поэмы, Памире и Офире, мы переходим сразу к третьей части, к Скифии. Здесь, при самом входе, на околице сельской страны СкифииОдин из фрагментов поэмы, описывающий Скифию:
> Сельский погост
> Предков жилище,
> Вот их кресты.
> Тихо кладбище,
> Зелень, цветы.
> Вместо же вздохов,
> Стонов и слез,
> Пенье монашки..., на стороже мы встречаем весыСм. примеч. 187.. Они-то и должны показать, кому служили все исчисленные выше народы, начиная от Аргонавтов греческих и зендов до аргонавтов западноевропейских, открывших путь к Офиру с Запада и Юга и нашедших золотое руно на пути своих морских хождений, и до продолжателей войн южного Ирана с Тураном — северян.

Весы же могут иметь двоякое употребление: или сам народ может подвергнуть себя самоосуждению, или же пророческие угрозы будут исполнены, и дела всех этих народов будут взвешены и осуждены судом не-человеческим («мэне, мэне, текел, упарсин!»По рассказу книги пророка Даниила (Дан. 5:25-28), когда царь вавилонский Валтасар во время одного из пиршеств приказал принести из Иерусалимского храма священные сосуды и кощунственно пил из них со своими вельможами, женами и наложницами, он внезапно увидел кисть руки, которая писала на стене какие-то слова. Когда никто из вавилонских мудрецов не смог ни объяснить, ни даже прочесть написанного, царь призвал пророка Даниила, и тот пояснил, что слова эти — «мене, мене, текел, упарсин», а их значение: Царство твое Бог исчислил (мене), ты взвешен на весах (текел) и найден очень легким, тебе недостает того, за что можно бы продлить твое существование, и твое царство разделяется (фарес). В ту же ночь Валтасар был убит.). Настанет день гнева (Dies irae) не для одного, может быть, народа, но и для всего рода человеческого. На картине Страшного Суда весы занимают центральное место. Изображены там и четыре погибельные царства, лежащие на путях в Офир и превзошедшие Тир и Сидон, Содом и Гоморру нечестием, и даже все народы, не исполнившие закона, обвинителем коих является Моисей («Аз дах вам закон, а вы не приясте его»Ср.: Ис. 5:24, Иер. 6:19; 16:11.).

Затем, <в изображении Суда,> Правда поражает КривдуФедоров предлагает изобразить в картине Суда один из излюбленных сюжетов древнерусской словесности — спор Правды с Кривдой.; то есть, после взвешивания исполняется Правдою приговор правильного мерила весов. Торжество же Правды выражается в осуждении одних народов на вечное страдание, а других — на созерцание этих страданий.

В поэме же «Цена жизни» весы имеют иное, противоположное значение. Принимая Страшный Суд за угрозу гнева Божия, имеющую целью привести к самоосуждению, перейти от трансцендентного суда к имманентному, блудные сыны сами себя осуждают. Местом самоосуждения и является Скифия, та страна, которая всегда говорила: «все народы исполняют свой закон, только мы одне не исполняем своего!» Этот народ можно уподобить мытарю, который так глубоко сознавал свою греховность, что это сознание сделало его образцом святостиТем не менее этот мытарь еще не стал Закхеем и хотя сознал себя блудным сыном, но не возвратился <еще> к отцу новому.. Этот народ заранее ставит себя ошуюю, хотя очень ошибается, когда, в мнимую противоположность себе, считает Запад агнцем, невинным.

188То же, что «мене, мене, текел, упарсин!» — см. примеч. 191.

189Один из фрагментов поэмы, описывающий Скифию:
> Сельский погост
> Предков жилище,
> Вот их кресты.
> Тихо кладбище,
> Зелень, цветы.
> Вместо же вздохов,
> Стонов и слез,
> Пенье монашки...

190См. примеч. 187.

191По рассказу книги пророка Даниила (Дан. 5:25-28), когда царь вавилонский Валтасар во время одного из пиршеств приказал принести из Иерусалимского храма священные сосуды и кощунственно пил из них со своими вельможами, женами и наложницами, он внезапно увидел кисть руки, которая писала на стене какие-то слова. Когда никто из вавилонских мудрецов не смог ни объяснить, ни даже прочесть написанного, царь призвал пророка Даниила, и тот пояснил, что слова эти — «мене, мене, текел, упарсин», а их значение: Царство твое Бог исчислил (мене), ты взвешен на весах (текел) и найден очень легким, тебе недостает того, за что можно бы продлить твое существование, и твое царство разделяется (фарес). В ту же ночь Валтасар был убит.

192Ср.: Ис. 5:24, Иер. 6:19; 16:11.

193Федоров предлагает изобразить в картине Суда один из излюбленных сюжетов древнерусской словесности — спор Правды с Кривдой.

*Поэма потому особенно всемирна, что Памир повсюду существует, где есть прах, а Офир повсюду, где есть разделение на бедных и богатых или хотя одни бедные; и должна быть таковою, чтобы стать первою настольною, карманною и школьною книгою.

*Череп, лишенный тела, лишенный жизни, есть страшный укор совести живущим, требование от них исполнения долга, не формального лишь, как у Канта. Тут не нужно прилагать известного критерия, чтобы решить, что дело возвращения <жизни> не может не быть всеобщим.

*Эпиграфы: ... Но чтобы неволи цепи разорвать Надо все воли В труд сочетать (в одну сочетать).Мир как неволя и как проект благой воли, побеждающей похоть, ведущую к тлению.«К свободе призваны <вы>..., а не к угождению плоти» (Гал. V, 13).<«Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление»> (Гал. VI, 8).«Смерти празднуем умерщвление, нового жития вечного начало» (из Пасхальной песни).В поэме «Цена жизни» можно отыскать эпиграфы для всех Пасхальных вопросов.

*Офир — Индия, страна золота и голода, страна, где жизнью жизнь попрана (убивается), где разрушительное действие производительной силы поражает взоры, где орхидеи-паразиты, разрушая жизнь, принимают роскошный вид, изливая не смрад, а ароматы. Под этою роскошью жизни Будда, прозрев смерть и цепь истребления, от ужаса пожелал уничтожения (нирвана). Наш же Герой, страху недоступный, открыл в безумном истреблении истинного врага, самый источник, корень зла и возгорел желанием помериться с ним силами. Что Дарий — царь царей — пред этою чудовищною силою? Хотя он, Александр, был в преддверии лишь коренной Индии, той, где священная погребальная река Гангес, начинаясь на снежных безжизненных небесах и собирая со всей настоящей Индии разрушенные останки всего живого в свое русло, несет их в морской ад, созданный у самого выхода из Индии, — рассадник для всего мира смертоносной язвы — холеры. Водоем Гангеса, начинающегося, как говорят индусы, на небе и кончающегося в аду, и есть коренная Индия, и составляет Центральное кладбище мира. Пенджаб с долиною Инда и возвышенностью Декана суть придатки.

*<Начавшееся мирным пелеринажем,> законченное разбойническими набегами рыцарского пролетариата Арагонии, Наварры и торгашей Флоренции, вызвавших к жизни (новый) эллинизм, язычество.

*Но что значит это помещение Востока между двумя ветвями? Осаду или оборону? Не то же ли это самое для Дальнего Востока, что было бы для ближнего Запада, если бы Россия, владея Мурманом, как выходом нашей морской силы в океан, присоединила бы Царьград и оба пролива для выхода в Средиземное море? Охватывая Западную Европу с севера и юга, Россия создала бы вторую дельту. И что значила бы эта дельта? Осада ли Ближнего Запада или оборона его от Дальнего Запада?Приписка: Поэма о Прахе и Золоте, Памире и Офире в предстоящем конфликте Континента, еще чтущего прах отцов, с океаническими царствами, чтущими лишь золото, т. е. в столкновении Третьего Рима с Третьим Карфагеном, союзником Ислама, в состоянии ли будет указать истинный путь, цену жизни, в состоянии ли будет предупредить столкновение?

*Тем не менее этот мытарь еще не стал Закхеем и хотя сознал себя блудным сыном, но не возвратился <еще> к отцу новому.

**На Памире встречаются сухопутное движение России и морское Запада, имеющее в авангарде Англию, а в арьергарде Америку.

***Иран (южный), защищал ли он Памир — прах праотца — от Турана или же жаждал богатств Вавилона и Финикии, из Офира идущих, за коих и вступил в борьбу с греками?..