К «Александрии» или «Цене жизни», в которой всемирная История стала всемирною поэмою, Илиада есть лишь введениеПечатается по: ОР РГБ, к. 7, ед. хр. 127, лл. 26-27 (копия рукой В. А. Кожевникова — к. 3, ед. хр. 3, лл. 147-148).. В ней Аиду действительному соответствует Элизей мнимый, где пребывают лишь тени, так, что предтеча Александра Ахилл желал лучше быть рабом на земле, чем царем в этом раю.
Потусторонний ад Данта и посюсторонний ад Шекспира представляют полное выражение, один — католицизма, другой — протестантизма. <Оба они> стоят на пути бесстрашного героя. Безвыходный ад — произведение преждевременного языческого пессимизма, и рай Данта, в который перенесены все пороки земли, считающие себя добродетелями, есть недостойное зрелище для раскаявшихся сынов. Шекспир же знает лишь посюсторонний ад и не ведает ни по сю, ни по ту сторону рая, не ведает его (рай) ни в настоящем, ни в будущем. Рай протестантский пытался создать <и> Мильтон, но о его потерянном рае едва ли стоит сокрушаться, так же как и радоваться о <его> возвращенном рае.
«Генриада» — хвала розни. «Мессиада» — мнимое искупление, иллюзия спасенияФедоров имеет в виду эпические поэмы Нового времени. «Генриада» (1728) — поэма Вольтера; в ее герое, Генрихе IV, воплощен образ просвещенного монарха. «Мессиада» (1751—1753) — поэма Ф. Г. Клопштока..
Высокий ум Александра понял это произведение Данта, т. е. Нерона, который, не имея власти сего последнего, мог казнить лишь в воображении своих врагов и не очень ревностных друзей. Произведение злого воображения Данта и холодного рассудка англичанина <Шекспира>, знающего только рознь или иго, несовершеннолетие принимающего за вечное состояние, не могли <бы> удовлетворить Александра. Человек дела и разума, широко знавший по опыту и Запад, и Восток, не был обольщен золотом Офира, ни приведен в отчаяние прахом Памира. Одно мышление не уничтожит <и> не создаст рая.
Памир и Офир, прах и золото, рай и ад существуют в каждом месте, повсюду; потому-то <и> поэма о цене жизни всемирна, как <всемирны> мысль и дело. Весы в самом храме. Кладбище — Памир и всякое селение — Офир, если кладбище не в центре селения, а вне его, как в городах, которые суть истинные Офиры, и тем больше, чем беднее в них бедные и богаче богатые и чем резче в них выражены два разума или два невежества. Школа при храме будет толковательницею поэмы о Памире и Офире (и их примирении чрез взвешивание, чрез истинную оценку вещей или самоосуждение), как Илиада была у греков.
В ряду поэм «Новая Александрия» или «Цена жизни» составляет их искупление, объединение и завершение. Илиада есть введение. «Освобожденный Иерусалим» и «Порабощенный Константинополь»«Освобожденный Иерусалим» (1580) — поэма Торквато Тассо, описывающая осаду и взятие Иерусалима в 1099 г. войсками Готфрида Бульонского. «Порабощенный Константинополь» — вероятно, имеется в виду «Повесть о падении Царьграда» (см. примеч. 67 к «Собору» — Т. I наст. изд., с. 500). есть повторение Илиады, не оплакивающее рознь Западной Европы, как Новой Эллады или розни, а казнящее ее. Дантов «Ад» есть осуждение европейской розни, <но> это — вовсе не плач, а суровое осуждение. «Рай» же Данта есть хвала мнимому единству. Это — второе введение, ко 2‑й части «Александрии», морской или океанической, <введение> в «Новую Аргонавтику», куда входит «Луизиада» и еще не написанные «Ибериада» и «Британиада»«Луизиада» (1572) — поэма Л. ди Камоэнса, описывающая плавание Васко да Гама в Индию для завоевания ее португальцами. Названа так в честь мифологического Луза, от которого, по преданию, ведут род португальцы., хотя Британия и перешла <уже> за <пределы> Эльдорадо и Офира к Памиру и написала <пером Шекспира> посюсторонний ад, в строении которого участвуют Офир и Эльдорадо.
Поэма же разрушения посюстороннего ада и созидания посюстороннего рая и есть завершение и объединение всех мировых поэм.
Она отвечает Ницше новою переоценкою ценностей; она прямо отвечает Толстому, будто бы пылающему (любовью) к «Курноске» (к Смерти)«Люблю я подчас эту Курноску», — слова Л. Н. Толстого, которых Н. Ф. Ф<едоро>в никогда иначе не вспоминал, как с негодованием, видя в них язвительную насмешку над главным и всеобщим горем человечества. Особенно возмущало его то обстоятельство, что слова эти сказаны были во время опасной болезни жены Льва Николаевича, Софьи Андреевны. (Примеч. B. А. Кожевникова.); отвечает и Вл. Соловьеву, делающему из бессмертия привилегию (одних) сверхчеловеков.
***